Стивен Блекфилд, худой и спокойный человек с обветренным лицом, на котором при ярком свете видны были веснушки (но сейчас он сидел в тени), улыбнулся углами глаз. Он уже давно не улыбался и не смеялся; только движение глаз — то была особая печальная улыбка, направленная внутрь самого себя; он словно говорил: вот и еще одну ерунду я услышал сегодня. Поскольку все теперь для Блекфилда было уже неважно, не столь важны были и бравурные репризы адмирала. На подъеме Англия, ну, значит, на подъеме.
— Вы ведь со мной едете в Берлин? — осведомился адмирал, сделал изрядный глоток и, проглотив жидкость, выпучил глаза. Напиток был не из погребов Камберленда.
— Нет, — сказал Блекфилд.
— Как же так? Вы нужны университету, колледжу и миру!
— Жене нужен, — коротко сказал Блекфилд.
— Стивен, вы не понимаете! Мы сейчас формируем новое кризисное правительство России.
— Джошуа, вы справитесь, — и опять улыбнулись глаза на сухом обветренном лице.
— Блекфилд, — торжественно сказал адмирал, — это будет, как выражался американский писатель, «момент истины», мы поговорим о правде в политике.
— После Ирака, — медленно сказал Блекфилд, мучительно подбирая слова, — никакой «правды» в политике не существует. Это не термин политического дискурса. Но в риторике последних пятидесяти лет «правда» присутствовала.
— Как вы нам нужны в Берлине, Блекфилд! С вашим умеренным и достойным скепсисом англичанина. Главное, что вы критикуете, но всегда остаетесь на правильной стороне. А суметь разумно покритиковать — ой, как надо! Никто же не говорит, что мы святые… Да, признаю… Ирак… Сам, знаете ли, бывал… Не все чисто… Но вы же не станете отрицать ценности британского королевства и наших свобод?
— Не стану, — сказал Блекфилд. Сегодня его жене стало хуже, и врач сказал такое, что рядом с этим проблемы Ирака и Украины казались ему пустыми. Себя он чувствовал старым. Мысль о том, что жены скоро не станет, не «жгла» его, не «страшила» будущим одиночеством, не наполняла трагизмом — это сознание попросту отменяло жизнь собственную. — Я никуда не поеду. Я исследователь, а не практик. Практика меня часто смущает.
Адмирал решил не заметить последнего слова.
— Мы изначально планировали пригласить на конференцию нашего остроумного Бруно Пировалли. Он специализируется на теориях тоталитарных обществ. Но Бруно в отъезде. Он в эпицентре событий… Он…
И в этот момент в паб «Смердяков с топором» вошел сияющий Бруно Пировалли. Выглядел итальянский профессор как человек, прошедший ад, но, если припомнить аналогичные случаи, соотечественник Бруно тоже прошел ад и, однако, благополучно вернулся к живым. Улыбка облегчения и счастья играла на устах профессора Камберленда, вырвавшегося из озера Коцит.
— Вот так сюрприз! — адмирал встал, чтобы сердечно обнять путешественника. Так и Ливингстона не встречали. — Несмотря ни на что, герой вернулся. Живой, и вовремя. Прежде всего — выпей, Бруно. Пусть тебя взбодрит напиток старушки Англии.
Джошуа Черч щедрой рукой отдал Пировалли свое пиво. Все же, думал Черч, этот итальянский наперсточник намного уместнее Блекфилда. Бруно Пировалли обладал незаменимым свойством: все, что он говорил, всегда соответствовало тому, что от него желали слышать, было прогрессивно, добродетельно и одновременно весело.
Сейчас итальянский ученый с живостью и остроумием принялся излагать подробности путешествия в Московию, долгий путь на поезде, приключения с цыганами, изнурительные стоянки поезда в снегах, кислую капусту с вареной картошкой, а потом, вдоволь настращав адмирала обычаями дикарей, Бруно перешел к описанию жиреющей и пирующей Москвы.
Но чем красочнее путешественник описывал свой «анабасис», чем громче хохотал адмирал Черч, тем более раздражал рассказчик Блекфилда.
