Персонаж романа Достоевского — лакей Смердяков (Smerdiakoff в латинской транскрипции) воспринимался зеваками и посетителями как скабрезный гротескный слуга-пройдоха, наподобие Дживса или Сэма Уэллера. Наглый остряк, держащий за спиной топор, — фигура, если вдуматься, не так уж противоречащая английской традиции. Да, фигура комическая и зловещая — прямо этакий Панч! Появилась и новая вывеска: изогнувшийся в поклоне, лицемерно улыбающийся фамильярный тип одной рукой протягивает кружку пива посетителю — а в другой руке (спрятанной за спиной) слуга держит топор. Ну чем не готический роман? Паб «Смердяков с топором» легко вписался в пеструю Коули-роуд, встал рядом с индийским рестораном, китайской торговлей навынос и украинской харчевней, расцветшей, подобно розе на английской улице. Впрочем, ведь паб и всегда тут стоял — просто назывался иначе. «Смердяков с топором» умудрился остаться классическим британским пабом — и оксфордские профессора даже не заметили перемен. Ибо что такое британская классика, как не равномерное пережевывание всех традиций любых народов.
Верный своим немногочисленным привычкам, профессор политологии Стивен Блекфилд заходил раз в неделю в этот паб — и даже не ради встреч с капелланом Бобслеем или бесед с Теодором Дирксом (гебраист порой присоединялся к Блекфилду), а скорее чтобы наблюдать из темного угла комнаты за привычным английским застольем работяг, слушать колкости парня за стойкой. Англия давно стала иной, но англичане оставались прежними англичанами: задорными неряхами, несгибаемыми бедолагами. Одеты в некрасивую, но прочную одежду, лица серые, но напористые. Вот сидит вдалеке Колин Хей, он играет с друзьями в «свинюшек»: пальцем, желтым от кислоты, подбрасывает резиновую свинку; его собутыльники трепетно следят за полетом: кто ловчее запустит свинку, тот и выиграет пинту пива. Перед Колином три пустых пинты; он счастлив. Игра в «свинок» радует непритязательные умы. Здесь, в «Смердякове с топором», все непритязательно, но надежно. Fish and chips — пища не для взыскательного нёба, но девушка, которая брякает на твой засаленный стол тарелку, подмигивает тебе, спрашивает, как ты живешь, и этот ритуал успокаивает. Блекфилд показывает девушке большой палец и говорит, что жизнь, как всегда, превосходна, сдобренная алкоголем и румяными официантками.
Правда, пива и джина не заказывал; в пабе профессор проверял сочинения своих студентов: здесь было не так одиноко, как в кабинете колледжа. Аккуратно листал сочинения. Особенно печалил текст воспитанника из Албании, которого профессор готовил на докторскую степень. Два года назад Блекфилд заронил в ум аспиранта идею демократической революции в Албании, молодой человек из богатой албанской семьи возбудился, основал партию реформаторов. Стивен Блекфилд упорно внедрял в аспиранта идеи либеральной демократии, а теперь читал вариации по поводу своих советов. «Почему я не объяснил ему, что между либерализмом Монтескье и Бентама — пропасть?»
Стивен Блекфилд, сдержанный в эмоциях, терпеливый человек, работу выполнял скрупулезно: отчеркивал невнятно сформулированные параграфы, снабжал ссылками на необходимые к прочтению источники. И понимал, что аспирант никогда ничего из этого списка не прочтет. А если вдруг прочтет, у него не останется времени на революцию.
Он вспомнил давнюю беседу с британским министром, выпускником Оксфорда, который посетовал, что на чтение не остается времени. «Кто же пишет ваши доклады?» — «Я придирчиво слежу за референтами». — «А им кто пишет?». Оторвавшись от безумной бумаги албанца, профессор поднял голову, чтобы лишний раз оглядеть паб.
В самом дальнем конце паба давно и прочно обосновалась Клара Куркулис: теперь здесь был ее штаб по торговле акварелями в поддержку украинской борьбы. Часть своего таланта дама отдавала венецианской сцене, часть — сцене берлинской; но и Оксфорд был охвачен. Однако сегодня Куркулис не присутствовала в заведении, и это Блекфилда обрадовало.
В пабе появился непривычный для такого заведения посетитель, впрочем, кроме Блекфилда, его никто и не знал — а если узнали бы, не выказали почтения: завсегдатаи пабов — люди равнодушные к чинам. Зашел в паб мастер Камберленд-колледжа — сэр Джошуа Черч, адмирал королевского флота.
— Что порекомендуете из местной кухни?
Черч развалился на нечистой деревянной скамье паба, нисколько не опасаясь за свои дорогие брюки. То была привлекательная черта флотоводца: он безразлично относился к пятнам на своей одежде, зная, что прислуга отстирает любые.
— Ничего не рекомендую, — честно сказал Блекфилд. — У нас в колледже лучше кормят.
— Не будем, друг мой Блекфилд! Не будем снобами! — и к бармену: — Слушай, у тебя какое пиво лучшее?
— Помои не держу.
— Неси на свой вкус! Англичанин земляка не подведет! Верно говорю?
Перед адмиралом поставили пинту мутного напитка с запахом конской мочи.
— Добрая старушка Англия, — сказал адмирал. — Ведь сегодня коронация, Блекфилд. Чарльз станет Карлом Третьим.
— Несчастливое имя для трона.
— Англия на подъеме!
