Стивен Блекфилд знал Россию хорошо, неоднократно бывал и в коммунистической, и в олигархической, был и советником английского правительства времен так называемой перестройки, и собеседником Джеффри Сакса, американского экономиста, внедрявшего русскую приватизацию. И Стивен Блекфилд знал в деталях и как приватизировали «Норильский никель», как забирали под верных людей «Ачинский комбинат», как банкротили завод «Автоваз». Блекфилд был лейбористом, Уинстон Черчилль не был его героем, что нетипично для англичанина; монархию он именовал «мыльной оперой», впрочем, советский коммунизм любил еще меньше. Блекфилд был классическим британским стоиком, из тех, кого так любил Карлейль (которого недолюбливал сам Блекфилд за его «ницшеанство»). Пожалуй, это был Бернард Шоу времен написания «Тележки из-под яблок» и Уильям Моррис времен «Дороги в никуда» в одном лице — худом и обветренном. Десятилетия в Оксфорде сделали Блекфилда молчаливым и закрытым человеком, а семейное горе только усугубило это качество. Он боролся, но по-своему, как это делают английские герои, не разжимая губ и без декламаций. Так герои борются уже четыреста лет, не сдвигаясь ни на шаг. Их успели прославить Карлейль, Оуэн и Рассел, и это ничему не помогло: свинки так же порхают в темных пабах, а пиво столь же отвратительное. Успехов в равенстве не добились. Зато преуспели в строительстве капитала.
О, тут мы как раз проявили оригинальное мышление. Подняв производительность труда неистовым христианским прагматизмом, англо-саксонский мир на этом не остановился. Что неплохо, как казалось: «моральное гражданское общество» стало инструментом для вскрытия рынков государств, не защищенных внутренним протекционизмом, назвав процесс вскрытия чужих рынков внедрением демократии. Труд, инициированный христианским прагматизмом, позволял обгонять социалистическую экономику в три раза, но процесс вскрытия чужих рынков увеличил дистанцию уже в восемь раз. Что такое «открытое общество»? Это чужое общество, вскрытое, как устрица. Общества вскрывали, как устрицы, одно за другим, и подавали открытые общества к столу корпораций. Логично, что, вскрывая чужие рынки своей идеологической схемой, христианский прагматизм мутировал в имманентный христианской идеологии колониализм. Труд (доказательная база христианского прагматизма) переместился на Восток: вооружать устричным ножом «демократии» Россию или Китай никто бы не стал. «Демократия открытого общества» — ноу-хау нового колониализма. Украина и частично Россия стали полигоном метода. Но вечно так продолжаться не может.
Блекфилд стал собирать студенческие сочинения со стола, складывал бумаги в портфель.
Рано или поздно они должны были добраться до собственной раковины. И вот добрались, вскрыли собственную раковину. Социальный договор в Британии, Франции, Германии расшатан. Наловчились открывать устрицы.
Стопка сочинений была упакована. Последней профессор положил в портфель бумагу богатого албанского реформатора.
С Украиной обошлись жестоко. Вместо борьбы за личный суверенитет человека — а мы же либералы! это ведь только я социалист! — организована борьба за государственный суверенитет. Хорошо, если это приведет к личной свободе, а не будет защищать интересы группы, создавшей регулируемую бедность как основу патернализма.
Профессор застегнул старый портфель.
Он стал рыться в карманах, отыскивая монеты — чтобы расплатиться за рыбу.
Стивен Блекфилд был истым англичанином, ни в малой степени не был политическим активистом. Но как политолог приучил себя мыслить систематически.
Будь я не академистом, но активистом, я бы сказал… Но мне придется уйти в историю Речи Посполитой, Москвы, Запорожья — и я никогда не дойду до простых слов.
Стивен Блекфилд, который знал российскую политику и политиков, понимал, что никаких «русских патриотов» наверху в России давно нет. Не существует патриотической власти, обуянной русской идеей. Эту страшилку с русскими «патриотами» придумали для западного обывателя; наверху в России уютно расположились финансовые группировки, аффилированные с Лондоном, которые спят и видят, чтобы вернуться на рынки Лондона и в свои поместья в Дорсете. «О, мы играли наверняка».
