Оврагов своим единственным глазом изучал крупного тяжелого человека. Разглядел, что лицо Варфоламеева стало серым. Устал, наверное. Или просто пыль.
— Оврагов, — сказал Варфоламеев тоном еще более спокойным, чем обычно, ласковым тоном. Он говорил со смертником и знал это. — Не трать эмоции. У тебя нет прав на эмоции.
— Верно, — сказал Оврагов. — Извини.
— Ничего. Мы все немного нервничаем.
— Мы проходим как наемники. Воюем, но не регулярные части. Грязную работу нам. Удобно.
— Да. Удобно.
— Ты утверждаешь, что Россию продали?
— Ну-у-у. Какое громкое слово.
— Не продали?
— Продали. Конечно. Давно. Только не Россию. Что такое Россия? Подмосковные вечера, Шаляпин, черемуха? Продавали леса. Руду. Самолеты. Людей. Когда негров в рабство продавали, никто не говорил, что Африку продают. Просто продавали черных людей. Алмазы.
— Все продали?
— Оврагов, ты полковник. Вроде бы. Людьми командуешь. А дурак.
— Научи, если умный.
— Все аэропорты принадлежат олигарху, поместье которого в Тоскане, семья в Лондоне, он сам в Америке. Но наши воздушные пути сообщения функционируют благодаря ему. Ему принадлежит тридцать шесть аэродромов. Весь алюминий принадлежит другому олигарху, все удобрения принадлежат третьему олигарху. Аммиак, никель, сталь, заводы, цеха, фабрики, казармы — все, все, все — принадлежит тем, кому страна Россия не нужна. Как Африка. Россия начала войну, обреченная на поражение. Потому что единого целого нет. И воевать стране нечем. Ты этого не знал? Знал. Не знал Верховный? Знал. И Запад отлично знает.
— Наши противники это понимают?
— Ну-у-у. Не противники. Они партнеры. По торговым сделкам. Бывшие, конечно, партнеры. А может, и теперешние. Я же не знаю.
— Снарядов не будет?
— Оврагов. Фронт посыплется. Весь. Скоро. Это не заговор. Партнерские отношения. Взаимовыгодное сотрудничество. Будет ли переворот? Не знаю. Многие ждут.
— Переворот? У нас? В России?
— Ну-у-у. Не в Китае же.
— И кто к власти придет?
— Желающих много.
— Варфоламеев, ты понимаешь, что будет?
Варфоламеев взял сломанную ветку, нарисовал круг. Внутри круга — другой круг.
— В центре Европы создали гигантский анклав оружия и фанатиков. Небывалый в истории — огромный. Беспрецедентный по скоплению живой силы и оружия. Не Югославия, не Палестина, не Афганистан. В центре Европы десятки миллионов доведенных до исступления людей.
— Мы сами войну начали.
— Я не начинал. Верховный начал. Вроде бы он. А может быть, не он. Говорят, выхода не было. Не проверял. Но то, что Верховный на рожон полез — факт. Или его обманули. Или это общая игра.
— Кто обманул?
— Я не знаю, Оврагов. Представь: даже я всех игроков не знаю. И не знаю, кто на чьей стороне играет. Первая мысль — реванш, верно?
— Это и есть реванш.
— Я же говорю: первая мысль. Помнишь лозунги «Можем повторить!»? Противно было слушать. Зачем повторять? Но сейчас вижу, что Верховный прав: повторяем. И спрашиваю себя: значит, все знали? Всякая война, любая война, не заканчивается, а переходит в новую. Немцы должны были взять реванш. Хохлы должны были взять реванш за своего Бандеру. И берут.
— Значит, все просто. Только снарядов нет.
— Не знаю, просто ли. Знаю только, что возникла сила в Европе. Кто-то силу контролирует. Кто именно — не знаю.
— Почему ты думаешь, что кто-то контролирует?
— По тому, как выстроено. Я аналитик по профессии, Оврагов. Мне за это деньги платят. Вдове пенсию начислят. Надеюсь.
— Анализируешь, значит? — горько спросил Оврагов.
— Никакой народ воевать не хочет. Никакой. Воюют те, кто получает деньги. И никакая группировка — ИГИЛ, ИРА, ОАС не сравнится с той, которую сейчас организовали, — по мощи. Эту военную группировку готовили специально — как готовили и другие; но эта внутри Европы. И взорвали Европу.
— И Россию?
— Есть на это надежда. У них. Ну-у-у. Так полагаю.
— Россия справится.
— Ты за что воюешь, полковник? И уголовники твои за что умирать пойдут?
Оврагов помолчал. Потом сказал:
— А ведь ты скоро мне в спину будешь стрелять, Варфоламеев. Тебе приказ дадут — наемников уничтожать. И станешь в моих ребят стрелять.
— А ты как мне ответишь?
Оврагов вернул вопрос:
— А ты, Варфоламеев, ты за что воюешь?
— Трудно сказать. За народ. Против демократии.
— Как понять?
— Ну-у-у. Врач борется за больного. А не за те болезни, которые внутри тела. Глисты считают, что их существование равно существованию тела. А врач так не считает. Я не считаю, что народ равен демократии. Представительская демократия — это глисты.
И опять, но на этот раз оба, они посмотрели на часы.
