Таких женщин высмеял бы публицист Зыков, их уничтожил бы презрительным взглядом Влад Цепеш, с такими женщинами не принято общаться людям светским. Когда-то Жанна Рамбуйе сама была такой, и оказалось, что ее тело, ее речь, ее организм — то, что, собранное вместе, называется естеством — хранят память о том, каково быть простым и примитивным созданием. Освобождение от условностей часто радует, но то была фатальная легкость: облегчение перед неизбежным финалом. То была дурная легкость, терминальная легкость — поскольку жизнь (Европа приучила Жанну Рамбуйе к этому правилу) требует постоянного контроля над эмоциями, требует сложной стратегии, выстраивания планов и освобождение от контроля равносильно смерти. Надлежит помнить об этикете, об иерархии, о правилах: человеку Запада внушают, что закон и контроль — это условие свободы. Но русский человек живет наотмашь, как придется; русский живет бесшабашно и безоглядно, и оттого всегда попадает в зависимость от обстоятельств, не замечая этого и не обращая внимания на свою зависимость до самого последнего мига. Каждый следующий шаг приближает к обрыву, но идешь к обрыву легко и по своей воле.
Жизнь постепенно отберут у всех, спрятаться не получится; но в первую очередь жизнь отнимают у тех, кто идет легко и не умеет хитрить. Санитарный поезд вез ее туда, где убивают; а убивали тех, кто пошел на смерть не раздумывая — и вовсе не потому пошел, что на смерть послало бесчеловечное правительство. Шли умирать потому, что некрасиво оставаться в живых, если убивают товарища.
Жанна смотрела на своих попутчиц по вагону как на подруг, и те отвечали ей взглядами давних знакомых.
Старуха, занимавшая соседнюю койку, прижимала к животу лукошко с котами, которых — против всех правил — ей разрешили взять в санитарный вагон. В корзине было четыре кота, разноцветных и яркоглазых, и старуха беседовала с ними, всякий раз изменяя слово «кот» в зависимости от настроения и от поведения котов.
Старуха говорила умильно: ах ты, котик! Или ругалась: подлый котяра! Или назидательно: вот хулиганистый кошак! Или: наглый котище! Или ласкательно: котичек, котуля, котофей! Или поощрительно: котан! — и француженка поражалась тому, как гибок русский язык.
На каком языке еще можно найти десять измененных наименований мохнатого усатого и глазастого друга?
— Как же тебе, бабуся, котов в санитарный поезд разрешили взять?
— Нешто я спрашивать буду? — ответствовала старуха Алевтина Прыщова. — Что меня, ведьму старую, взяли, вот за это им спасибо. Только справнее меня у них никого нет. А котов взяла — никого не спрашивала. Указы ихние слушать не обучена. Что хочу, то и делаю. Ну, чего уставилась?
— Учусь, — сказала Жанна.
— Меня уж на том свете с фонарями ищут, а взяли, однако. Помогай нам, говорят. С вами, с молодками-вертихвостками, потягаюсь. Не поглядели, что старая перечница. Я-то все умею, не тебе, шлендре, чета. В морге работала при военном госпитале. Тогда из Афгана доходяг везли. Меньше, чем теперь. Однако мертвяков хватало. Прибрать покойника-то обучена.
— Мертвым забота без надобности, — сказала коренастая женщина в белом халате. Подошла ближе, подслушала разговор, решила вмешаться. — Перевязать можешь? Кровь останавливать? Инъекцию сделать?
— Если есть что перевязывать, так и перевяжу, — резонно заметила Прыщова. — Когда ноги-руки оторвет, перевязывать уже нечего. А уважение покойнику оказать надо.
— Разное бывает, — сказала женщина в халате. — Я третий раз на передовую. Однажды мальчишку привезли — осколком мины лицо срезало. Понимаешь, левая половина лица есть, а правая в воздухе висит. Подшили, довезли до операционной в большом госпитале.
— Живой остался? — спросила Жанна.
— Не знаю. Ему второй осколок в легкое попал.
Старуха смерила женщину в халате взглядом, сказала:
— А по России-матушке обычай такой. Погост — святое место. Довезти надо покойничка до погоста. Чтобы родня ему поклонилась. А вы чего думали, молодки? Зачем едем-то? Перевязывать? Здоровье ты уже никому не вернешь, подруга. А уважение оказать надо.
И женщины, которые собрались вокруг, согласились с ведьмой.
— Думаешь, подруга, вот немцев завтра победим — и жизнь наладится? — сказала старуха. — Ручки-ножки раненым пришьем и будем жить припеваючи? Ни хрена, товарки, у нас не наладится. Все как было на Руси, так и будет. А уважить покойника надо. Пока война идет, вроде и живем с вами дружно, за руки держимся, мужиков своих оплакиваем. А потом опять пойдет канитель — каждая из вас к себе в норку мужичка побогаче потащит, мясо пожирнее урвет. Локтем меня отпихнешь, чтобы урвать кус послаще. Не так, что ли?
— Все ты врешь, бабка. Мы под огнем наших мужей спасаем. И нам разницы нет — свой или не свой. На себе чужого мужика тащим — как своего, родного. Работали под огнем, накладывали лигатуры для кровеносных сосудов, и — вот те крест, бабка, — когда работаешь, о себе не думаешь.
— Спасибо тебе, — сказала ей Жанна Рамбуйе.
А старуха Прыщова гнула свою линию:
