— То-то и оно, что пока война, ты и чужого пожалеешь. Тебя беда огреет, ты узнаешь, что другому помочь надо. Пока мужика не похоронишь, не поймешь, почему подруга плачет. Война нужна, вот что я вам скажу, молодки.
— Все плачут, — сказала женщина в халате. — Нас тут семьсот медсестер в эшелоне. И все слышали, как мужики плачут и как бабы над мужьями воют. А когда раненого везут, тут уже не до слез: надо быстро наркоз дать, открыть живот и зажать сосуд, который кровит. Война никому не нужна, бабка, на войне мужья мрут. Просто так вот пришлось. Такая работа.
— Ну, работай, раз такое у тебя желание имеется.
Ведьма поджала губы, осерчала. Прыщова не выносила, когда с ней спорят.
— Работай. Русская дура себе работу всегда найдет.
Потом старуха рассказала о себе:
— Понимаешь, молодка, квартиру-то у меня оттягали. Раз-два — и гуляй, Алевтина Прыщова! Чего-то я там подмахнула, а оказалось, не то подмахнула. Вот квартиру и отобрали. Подсунули документик. У нас ведь как? Лучше вообще ничего не иметь, оно надежней. А если у тебя квартира есть, или, допустим, штаны имеешь, так отберут квартиру и штаны снимут. Ну, я и решила — чем на вокзале попрошайничать, в санитарки наймусь. Опять же — харчи казенные.
Военный медицинский поезд «Святой Лука» в последних трех вагонах имел морг, а прочие вагоны приготовили для тяжелораненых. Поезд пришел с юга, аж от Джанкоя, через Волноваху. Это был один из тех «поездов здоровья», которые пришли в Крым через недавно построенный мост, их сейчас переделали под военные лазареты. Теперь состав развернулся на Донбасс. Санитарки и сиделки сновали вдоль состава, знакомились.
— Сама-то откуда будешь? — полюбопытствовала Прыщова. Оглядела Жанну. — Морда у тебя больно гладкая.
— А морда у меня гладкая, потому что я французская графиня, — ответила Жанна, причем выговорила слово «графиня» с презрением.
— Да неужто? Прям вот графиня?
— Муж у меня французский граф. Рыцарь без страха и упрека. Chevalier sans peur et sans reproche.
— Сам спер и сам же врешь. На них, на графьев, похоже. Прут все, что плохо лежит. Только я тебе так скажу: у меня-то квартиру не графья сперли. Графьев-то всех извели. А наши новые еще графьям фору дадут.
Старуха Прыщова углубилась в воспоминания и сказала:
— Сама графьев не застала. Я уж, считай, после войны родилась. В День Победы, в аккурат. Хотели Викторией назвать. Виктория Прыщова — любо-дорого! А отец уперся: хочу Алевтину. Так тебе скажу, графьев сама не видала, а как они подыхали, знаю. Муж мой покойный, он меня на сорок годков старше. Он графьев добивал в тридцатых. Их, болезных, в бочках катали. Бочки гвоздями утыкают, графа туда запихнут и с горки катят. Шкура-то и пооблезет.
— Жестоко, — сказала Жанна Рамбуйе. Как-никак она была женой брюссельского демократа и гуманиста.
И женщина в халате сказала:
— Подло это.
— А что такого? Они нашим звезды на спине вырезали. А мы их в бочках катали.
— Плохо, когда брат на брата. Вот как теперь.
— А кто это тут мне брат? — поинтересовалась Алевтина Прыщова. — Хохлы, что ли?
— Украинцы.
— Хороши братья, — высказала ведьма свою точку зрения на славянский мир, — всю жизнь нас предавали. По лесам ховались, в спину нашим стреляли. На кой ляд мне такие братья? Вот мои братики, — и старуха указала на котов в лукошке. — Коты, если хочешь знать, они лучше всякой перевязки. Кладешь котика на рану, рана и затягивается.
— Надо попробовать, — весело сказала Жанна. — Если мне ногу оторвет, ты мне котика приложи к ране, бабушка.
— Какая я тебе бабушка? Нашла себе бабусю. Мне таких внучек не надобно. И кота я тебе не дам. Ты его чем-нибудь заразишь. Сифилиса нет?
— Пока вроде нет сифилиса. Хотя ты, бабка, права: погуляла я знатно. От французов с бритишами могла подцепить. Бабусей мне быть не хочешь, так я тебя бабкой звать буду. Вылитая баба-яга. А муж у тебя был леший. Мне про таких в детстве сказки читали.
— Баба-яга?
И точно: поезд вошел в русскую чащу, где в болотах еще не перевелись кикиморы, а в темных кустах выли лешие. Старуха Прыщова прищурилась, шумно втянула воздух прыщавым своим носом, оскалила редкозубый рот.
— Откуда про русских леших знаешь? — подозрительно спросила Алевтина Прыщова. — Ты ж француженка. Хотя по-нашему набалатыкалась. Ты, может, шпиёнка? Теперь шпиёнов везде по Руси полно. Соседка у меня была, ну, скажу тебе, матерая такая шпиёнка. На Ливию работала, сука нерусская. Рафаэла зовут, а фамилия у нее была польская, не выговоришь. А другой сосед был еврей, этот, конечно, на пиндосов ишачил. Тебя-то как зовут?
— Жанна Рамбуйе, — представилась Сибирская королева, упиваясь реакцией старухи.
— Ну ты даешь, — сказала Прыщова.
— Это, бабка, не настоящая фамилия. Это, так сказать, псевдоним разведчика. Муж у меня — вот он настоящий шпион. Он себе придумал фамилию Рамбуйе, как будто он благородный. А на самом деле он Плонплон. Деревенщина обыкновенная. Он на брюссельскую мафию работает. Им там благородные нужны. Слыхала про Европарламент? А еще он в Оксфорде профессор кислых щей.
