Обвал информации и чужих русскому уху слов старуху ошеломил, но Алевтина Прыщова обладала цепкой живучестью лесных тварей: выискивала нужные коренья — остальное выбрасывала.
— Скрываешься, стало быть, под чужой фамилией. А своя-то фамилия есть? На суде как тебя будем величать?
— А своя фамилия у меня — Николаева. Я, бабка, родом из Якутии. Город Мирный.
— Врешь. Хотя точно: глаза косые, скулы широкие. Я-то сперва подумала — ты морду отъела. А теперь гляжу: чукча. Как есть — чукча.
— Ты себя, бабуся, береги, — сказала женщина в халате, — за врачами хохлы охотятся. Как наденешь белый халат, считай — на мушку тебя взяли.
И действительно: привычное для всех войн уважение к врачам на этой славянской войне отсутствовало. Стараясь причинить обидчику максимальную боль, ликвидировали врачей. Пугали таким образом или в действительности раздавали награды за убитых врачей, но в так называемых социальных сетях обещали вознаграждения за убитых русских докторов. Возможно, лгали и пугали.
Женщина в халате рассказала, что работала санитаркой в Донецкой области, в городе Соледаре, в психбольнице. ВСУ разбомбили психбольницу, психи бегали по городу. В Соледар зашли солдаты, к пленным врачам относились неприязненно: потому что врачи — сепаратисты. Говорили: «Вы никто. Вы сепары. Мы вас ненавидим. Можете не оборудовать себе подвалы, мы ваши подвалы всё равно гранатами закидаем». Еще сказали, что будет люстрация.
— Что такое эта иллюстрация? — Прыщова спросила.
— Арестуют тех, кто радовался русским в Крыму и на Донбассе.
— Эвон как!
Другая женщина возразила:
— Я с негативом от мирного населения не сталкивалась. Люди сами к нам шли. Если кто из гражданских ранен, он хочет к военным медикам, а не к обычным врачам.
Женщина в халате рассказала:
— В среднем двести раненых в день. Надо быть в режиме готовности, — она так и сказала, по-солдатски, «режим готовности», — особенно перед нашим наступлением или когда противник наступает. А врачей никто из украинцев не трогает, это глупые слухи.
— Скоро больше будет, — сказала другая женщина. — Кассетные бомбы. Чтобы больше народу убило.
Так и было. «Мы отправляем на Украину кассетные боеприпасы, которые должны сильно проредить людскую плотность русской обороны», — так, слово в слово, выразился председатель Комитета начальников штабов генерал Милли. «Сильно проредить людскую плотность русской обороны» означало «убить больше людей, мужей этих женщин в поезде». Для генерала Милли и русские, и украинские мужчины были разменными единицами, условной величиной, хотя если бы кто-то сказал генералу, что его собственному сыну вырвут язык, вышибут глаза или оторвут гениталии, генерал бы расстроился.
— Так и раньше были кассетные, — сказала женщина в халате.
— Нет, они стреляли американскими минами-лепестками, тоже запрещенное оружие, но это не кассетные. И как убережешься? Не говорят, когда ударят.
— Оповещают за несколько часов. На передовой нет связи — ни телефона, ни интернета. В Кременной, — рассказала женщина в халате, — было всего одно место, где тебе дают специальный пароль, и ты можешь связаться с близкими, сообщить, что все в порядке.
— Мне некому писать, — сказала Жанна.
— И деточек нет?
— Нет.
— Как же ты без деточек? — удивленно спросила женщина в халате.
— Скоро доедем, — сказала другая женщина, рыжая и рыхлая. — В Донецке, на второй линии, кто-то останется. Я лично в Бахмут поеду. Муж вроде там.
— Откуда знаешь?
— Так я не знаю. Чувствую.
— Я тоже в Бахмут, — сказала Жанна. И добавила: — И у меня муж. — И, сама понимая, как это нелепо, сказала: — Новый муж. Военный.
И уж совершенно несусветную глупость:
— Он полковник.
На эту чушь никто даже не отозвался. Женщина в халате сказала:
— Пока до полковника не доехала, ты про графскую жизнь потрави. Что-нибудь божественное. Париж. Ну, и это все, — она покрутила пальцами.
— Давай, подруга, расскажи, — сказала рыжая.
И Жанна стала рассказывать про Париж. Она поняла, что кроме этих рассказов о гостиных и кафе она ничего своим новым подругам сказать не может. Она никогда не нянчила детей, не хоронила мужа, не стояла в очереди за маслом. Из Якутии уехала рано, когда отец разбогател на алмазных приисках в Мирном и послал дочь учиться в парижскую школу. С тех пор только вверх и вверх по лестнице, от гостиной до гостиной, от спальни к спальне. И рассказать она могла только о шестом аррондисмане. О том, как ездят в Отейль на бега, как выбирают вино, как заказывают билеты на вернисаж. Жанну обступили, глаза у женщин сверкали — санитарный эшелон желал знать о Париже.
