— Моя родина — это Россия. Снег. Новый год и елки. Игрушки. Мама, которая носила меня на закорках, когда я болела. Светящиеся в ночи окна соседей. Мои дети и мой муж. Книги, которые мы читаем всей семьей. Наш диван, на котором мы все сидим вместе с нашими сыновьями. Чай. Пряники. Варенье. Могила папы. Руки моего мужа. Глаза детей. Да, у этого есть цена. Эта цена — моя жизнь.
— Это ты, мама, говоришь или Мурочка говорит? — спросил старший мальчик.
— Разве так важно? Мы все вместе — родина. Разве важно, кто именно из нас говорит?
— Мы все — родина, — подтвердил Марк Уллис голосом Каштанова.
Мальчики с удивлением поглядели на крупного царственного льва. Прежде он этим голосом не говорил.
— И неважно, где именно мы живем? Родина везде? И в России — и на Борнео?
— Мы все время едем куда-то; так разве правильно? Мы ищем родину? А зачем тогда искать, если родина везде?
Это спросили Дядюшка Френдли, большой рыжий орангутанг, и младший мальчик, который устал от долгой дороги.
— Неужели мы всегда будем ехать? Так пройдет вся моя жизнь, — сказал маленький мальчик с обидой.
Иван Каштанов взял мальчика на колени, обнял; мальчик вывернулся, соскочил с его колен, вернулся на свой стул. Сидели тесно: кухня у Елизаветы крошечная, четыре стула поставили вплотную друг к другу. Зверей усадили на стол.
Мария уступила стул Каштанову, сама встала у окна. Деликатный Каштанов даже не пытался воспротивиться. Воспитание не позволяет сидеть, если женщина рядом стоит; но спорить с Марией бесполезно: он успел изучить характер тощей женщины. Мария никогда не позволяла себе помогать; не принимала услуг; не вступала в разговор, только крепче сжимала сухие губы, и скулы каменели на худом лице. Пока добирались до Москвы, поговорили с ней всего два раза: в первый раз Мария спросила о теме диссертации и во второй раз рассказала, что значат казацкая и татарская кровь.
— Вы чем занимались в университете?
Услышав имя Ницше, никак не отреагировала.
— Вам не нравится Ницше?
— Я его плохо знаю.
— Но читали?
— Мало.
— Я писал работу о концепции вечного возвращения, — Каштанов подождал ответной реплики. Мария могла сказать нечто о возвращении в Россию. Так сказал бы любой на ее месте. Но она промолчала.
— Считается, — сказал Каштанов, — что концепция вечного возвращения Ницше отвергает феномен свободной воли. Вот об этом мы часто беседовали с вашим супругом.
С Марком Рихтером он говорил о теме своей диссертации лишь однажды. Но, поскольку мысленно возвращался к этому разговору, то произнес слово «часто».
— Не думаю, что мой муж мог часто говорить о свободной воле, — сказала тощая женщина.
— Я ошибся, — сказал честный Каштанов, — случайно так сказал. Просто в своих мыслях я с ним спорил. Марк Кириллович мне сказал, что свободной воли не существует, и меня это задело.
— Неужели?
— Вы тоже считаете, что свободной воли нет?
— Не знаю, что такое свободная воля, — сказала тощая женщина.
— Вы отрицаете наличие свободной воли? — спросил Каштанов удивленно. Его восхищала сухая бесстрастная женщина, он видел в самой Марии воплощение воли. — Неужели вы, именно вы, не ощущаете наличия в мире этой силы?
— Если свободная воля существует, — равнодушным голосом ответила тощая женщина, — то, значит, возможно отрицать наличие свободной воли. А если свободной воли в природе нет, то соглашаться с ее наличием странно.
— Вечное возвращение, если следовать Ницше… — начал Каштанов, но она подняла ладонь, прерывая его речь.
— Вернемся к этой теме в другой раз. Сейчас поговорим с нашими друзьями.
И прямо на вокзале в Стамбуле (ехали через Турцию) она вынула из сумки плюшевых зверей, посадила зверей на вокзальные скамейки, и начался один из обычных неторопливых диалогов между Пухом, львом Асланом и гномом Тонте. Каштанов постепенно научился принимать участие в разговорах, иногда вставлял реплики от лица гнома или тигра Ры. Мальчики давно привыкли к Каштанову, он стал близок им еще в Оксфорде. В дороге окончательно приняли Каштанова как своего.
Мария редко обращалась к нему прямо, чаще через детей:
— Малыш, ты должен сам нести свою сумку. Поблагодари нашего друга и возьми свою сумку. Ты меня слышишь?
И Каштанов понял, что таким образом между ним и Марией выстроен барьер.
— Мы с вами в Турции как белоэмигранты, — сказал Каштанов. И не удержался: — Вот оно, вечное возвращение. Все повторяется.
Они провели вместе три дня, меняя вокзалы, пересаживаясь с поезда на поезд и с самолета на самолет. Ночевали на лавочках на вокзалах. Прямые рейсы в Россию уже отменили, им пришлось ехать через Стамбул. И Каштанов вспоминал рассказы эмигрантов начала прошлого века о турецкой эмиграции. Мария несла младшего сына и тяжелую сумку, и Каштанов помощь не предлагал. Когда она поскользнулась, Каштанов поддержал ее и дольше, чем это было нужно, задержал свою руку на ее руке. Это было интимное прикосновение — он успел почувствовать пергаментную хрупкость запястья, длинные сухие пальцы женщины. Мария не отдернула руки — такое движение подтвердило бы интимность прикосновения. Она сказала:
— Никогда не смейте ко мне прикасаться.
