— Надо спокойно объяснить людям, что они своим трудом строят. Начни с продукта, который совокупным трудом производит народ. При власти фараона рабы общими силами возводили пирамиду, то есть строили гробницу и памятник фараону. В Средние века общими усилиями строили соборы и замки баронов. То есть строили памятник феодализму. Потом в девятнадцатом веке строили заводы и корабли, чтобы покорять колонии. Памятник капитализму. Совокупный труд создает феноменальное воплощение общественного строя. А старый продукт куда при этом уходит? Ответь: совокупный общественный продукт, производимый обществом сегодня, он отменяет пирамиды?
— Что я тебе, марксист, что ли? — спросил Гроб с обидой. — Вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Рабовладение и так далее…
— Я спросил поверх обычного экономического определения. Совокупный общественный продукт, если отвечать академически, как у нас в Камберленд-колледже принято, — это совокупность возмещенных обществом материальных затрат и создание добавочной стоимости, направленной на расширение благосостояния общества.
Кристоф Гроб скроил непередаваемую гримасу, закатив глаза и обнажив в презрительной ухмылке ржавые зубы.
— Вот не ожидал от тебя…
— Однако я считаю академическое определение неполным, — неуклонно продолжал Марк Рихтер. — Полагаю, что совокупный общественный продукт есть прежде всего идеалистический уклад сознания людей, это нечто большее, нежели материальная база социума. Пирамида не просто памятник эпохи, но символ общественного уклада. И раз символ общества существует, значит, существует субстанция, которую он символизирует.
Гроб хотел говорить про немедленное изменение мира, а не про древние пирамиды.
— Черт с ними, с пирамидами. Ну, пусть себе стоят, пусть туристы глазеют.
Рихтер тихо сказал:
— Пирамиды не просто стоят. Они воспроизводят сознание. На них смотрят потому, что пирамиды отвечают структуре общественного продукта, который мимикрирует, но не меняется. Барокко не сменяет Ренессанс в единый миг, а рококо не отменяет барокко. Стили в искусстве не часовые в карауле, стили не меняют по часам. Стили сосуществуют одновременно, стили как бы вплавлены один в другой, прорастают один из другого.
— И что?
— Платон и Маркс неправы, рассматривая «демократию» как альтернативу «олигархату», противопоставляя одну общественную формацию другой. Скорее прав Полибий или Макиавелли, которые говорят о смешении общественных форм управления.
— Ты о чем? — Гроб готов был отдать жизнь в борьбе за свободу; отдать свою жизнь или чужую — безразлично, но надо вести людей. Требовалось найти точку опоры, от которой оттолкнуться в борьбе.
Рихтер ровным, невыразительным голосом объяснил:
— Недавно понял любопытную вещь. Ты, вероятно, слышал о трактовке «Капитала», в которой «пролетариат» рассматривается как «избранный народ», что для монотеистического еврея существенно. Такая версия интригует, близко к правде, но неточно. Надо сказать так. Для Маркса «пролетариат» есть эвфемизм понятия «Абсолют» Шеллинга. То есть — Логос. То есть субстанция, аккумулирующая все энергии. «Пролетариат» есть эвфемизм «Всеобщего», или, как сказал бы Соловьев, «софийства».
— Ты рехнулся?!
— Логос нельзя опровергнуть — потому что опровержение будет внутри самого Логоса. Всеобщее нельзя опровергнуть. Отменить «пролетариат» как исторический феномен возможно, его даже отменили — нет пролетариата как такового, технологии и колонизация отменили пролетариат Запада. Но при этом «пролетариат» как «Абсолют» столь же неотменим, как неотменима идея пирамиды. Пирамида воплощает иерархию подчинения, «пролетариат», Абсолют, эйдос пролетариата воплощает идею равенства всех в труде.
Кристоф Гроб, который считал трудом борьбу, слушал и не понимал. Но хотел дослушать до конца.
— Макиавелли считал, что аристократия может сосуществовать с олигархией и демократией внутри одного социума, внутри монархической республики: просто идеи «аристократии» и «демократии», по Макиавелли, обслуживают разные страты. Но я скажу иначе. Отменить единожды созданный совокупный продукт невозможно. Общественный строй никуда не уходит, его не сменяет другой строй, но один общественный продукт как бы обволакивает предыдущий. Феодализм как бы завернут в республику, олигархат существует внутри демократии. Олигархия не оспаривает демократию, но вплавлена в демократию.
— Скажи понятными словами, — взмолился Гроб. — Мне с живыми людьми говорить, а не с оксфордской гнилью. — Нужна сейчас миру революция? Ответь мне просто.
— Надо сказать еще проще? Вот семья Кеннеди очень богата. Феодальные кланы, колонизировавшие земли индейцев, торговавшие чужим добром, бутлегеры, финансисты, нефтяные магнаты — они сейчас демократы, но феодальное богатство не отменили. С того момента, как равенство объявили законом, разве феодализм отменен? Равенство имеется, но и феодализм при этом есть. Все одновременно, невозможно служить одному строю и не обслуживать его начинку.
