Гроб каркал по-русски почти без ошибок — родители родом из Восточной Германии, выучили подростка языку социализма. Однако вдруг ощутил, что ему не хватает слов. Проблема была не в словарном запасе: просто, пока ехал в поезде, будущее выступление складывалось в логичную речь, а сейчас логика подвела. Убеждения оппонента — будь перед ним оксфордский профессор или российский эмигрант — он бы легко оспорил. А здесь чувствовал равнодушие, словно у шеренги бойцов никаких убеждений не было вовсе. Одноглазый полковник Оврагов стоял поодаль от шеренги и смотрел единственным немигающим глазом. Не спорил, даже приказы отдавал равнодушно, точно ему было безразлично, кто приказы выполняет. Приказал — и даже не сомневался, что все будет в точности выполнено. Так узкая дорога идет лишь в одну сторону: свернуть некуда, по бокам болото.
Кристоф Гроб старался не смотреть в сторону одноглазого военного.
Гроб продолжал, но менее уверенно.
— Дохлый город Берлин. Полгорода — мусульманские придурки, а другая половина — прусские наркоманы. Никогда и не было этого города, перед вами декорация. Дрянная декорация.
Ополченцы закурили. Полковник Оврагов разрешил немцу выступать, стало быть, законный перекур.
Гроб каркал:
— Уточняю! Берлин есть символ Европы. Давайте посчитаем, сколько лет отпущено символу. Бисмарк сделал Берлин столицей в тысяча восемьсот семьдесят первом. В девятьсот четырнадцатом году настал капут Империи. Тридцать три года прошло. Потом репарации, голод. Потом возрождение Рейха. С тридцать третьего до сорок пятого. Еще двенадцать лет. Потом Берлина вообще не стало. Стерли с карты, разделили. Объединился город в восемьдесят девятом. Обещали первый город Европы! Здание оперы построили, архитектора из Бразилии позвали. Снова тридцать три года Берлин надувал щеки. Тридцать три года, потом еще двенадцать лет, и еще тридцать три года. Все. Нет Берлина.
Никто не понял, зачем рассказывать про Берлин. Оврагов посмотрел на часы.
Желтые зубы анархиста показались в оскале — будто шляпки ржавых гвоздей сверкнули на крышке гроба.
— Нет Германии! Поймите!
— Есть, — сказал ополченец с пегими волосами: серые пряди грязных русых волос перепутаны с седыми прядями. — Сам видел.
Накануне подбили танк «Леопард», совершенно и абсолютно немецкое творение; решение послать немецкие танки утвердил канцлер Шольц. Подбили прямым попаданием, сдетонировало, рванул боекомплект танка, экипаж порвало на части.
Внутри горящей машины тлели обугленные фрагменты людей, один из умирающих кусков (нижняя часть тела отсутствовала) шипел немецкие слова. Уверяли, будто присылают только машины, а сами немцы в танках не сидят. Врали: вот он, немецкий экипаж немецкого танка — в разобранном виде. Прямо как семьдесят лет назад в тех же донецких степях. На развороченной башне «Леопарда» намалеван белый крест — такой в точности, как рисовали на германских танках семьдесят лет назад.
— Никуда не делся Берлин, — сказал ополченец. На пегой голове выделялся красный клок волос; перевязывать голову боец не стал, кровь была чужая: забрызгало кровью товарища.
Товарищ голову перевязал, потому что осколком срезало часть скальпа; боец с перевязанной головой сказал:
— Недобили фрицев.
— Тогда были «Пантеры», сегодня «Леопарды».
— Сами сдохнут без нашего газа, — сказал боец с перевязанной головой.
Политологи рассказывали про германское экономическое фиаско. Российский газопровод взорван, Европа замерзает. Закат Европы — про это ополченец знал, хотя теорию Шпенглера не слышал. Фамилия у ополченца с перевязанной головой была тихая — Епишкин. Он недоумевал, для чего понадобилось немцам присылать танки в город, где он прожил всю жизнь, где жили его родители. Когда Епишкину объясняли (находились такие смельчаки), что виноват сам Епишкин и его Донбасс, пожелавший отъединиться от Украины, ополченец разводил руками: а немцы тут с какого бока? Ему втолковывали: мол, немцы за порядок в Европе. А, теперь ясно, отвечал Епишкин, немцы за их орднунг. Тогда просто: раз немцы опять напали, их надо опять убивать.
И ему отрадно было, что агрессорам-немцам худо: инфляция и дефляция уничтожили в Германии привычный уют. Банки подняли процентные ставки, неудачники продавали жилье и не знали, где им жить. Хозяйки проверяли магазинные чеки, зарплаты на еду не хватало. Будет опять, как в 1929-м, говорили знатоки. Черт их разберет, что было в 1929-м.
— Вы должны помочь Германии, — сообщил Кристоф Гроб ополченцам.
Никак не мог перейти к главному. Все просто, но как найти слова, чтобы двинуть массы? Сотням тысяч бедных людей раздали оружие. Всякая мировая война ведет к революции: оболваненным беднякам надо объяснить, в какую сторону направить оружие. Так было после первой Франко-прусской, так было после Первой мировой, так было после Второй мировой, так должно быть сегодня. Но где взять красноречие Троцкого и Бланки!
— В Германии такие же обманутые бедняки!
