— Но анархия отменяет неравенство — и вопрос решен. — Гроб вспомнил о Бакунине и Герцене, сказал несколько резких слов в оправдание разделения общественного продукта и трудовых касс.
Рихтер ответил так.
— Допустим, неравенства нет. Но и равенства нет. Производство из Западного мира ушло, пролетариат (то есть класс пролетариата) отменили, капитал спрятался. Все западные граждане живут чужим трудом и даже трудом машин. Они равны в правах как эксплуататоры Африки. Но тем не менее неравенство растет. И люди продолжают строить, даже если они рантье. Рантье будто бы устранился от строительства — но он, тем не менее, строит! Рантье не создают видимый продукт, но они что-то строят. Что именно люди Запада сегодня строят?
Кристоф Гроб с ненавистью ответил:
— Строят систему контроля. Строят тотальную слежку за каждым человеком внутри капиталистической системы, строят налоговую систему, интернет, мобильную связь, систему кредитов — чтобы все всегда были должны государству, чтобы все были на виду. Теперь нельзя спрятаться.
— Нельзя спрятаться от равенства, верно? И говорят, что так придумано ради свободы и демократии, верно? Все институты созданы так, чтобы всех людей включить в единый процесс — вместе под единой системой учета. При этом у одного изначально больше, чем у другого, но закон равенства для всех один.
— Обман, — горько сказал Гроб.
— Безрукий не потому на скрипке не играет, что нот не знает. Демократия обернута вокруг феодализма, а феодализм обернут вокруг тирании — внутри кокона все равно стоит пирамида.
— Они все сделали, чтобы сбить народ в толпу. Дискотеки, музеи современного искусства, футбольные стадионы… средства связи всех со всеми… информационное поле, где каждый на виду… а внутри пирамида. — Кристоф мрачно поглядел на Рихтера и сказал: — Ты хочешь сказать, что строят демократию вокруг пирамиды?
— Строят кокон демократии.
— Общую гробницу.
— Можно и так сказать.
— Ради этого идет тотальная оцифровка всех членов общества. Скоро чипы начнут вживлять.
— Вот именно сейчас они создают новый кокон вокруг пирамиды. Ради этого война.
— Тогда я соберу солдат и скажу им так. При цифровом капитализме люди — не субъекты эксплуатации, и даже не товар. Люди — просто побочный продукт, отходы производства, как стружка у столяра. Продукт цифрового капитализма — тотальная информация обо всех. Тотальное подчинение общей схеме и есть сегодняшнее равенство. Цифровой капитализм производит демократию. Столяр строгает стол, летит стружка. Если сооружают демократию, то стружка — люди.
— Говори медленней и обдумывай, что говоришь. И не забудь — прошу тебя, Гроб, не забудь — Абсолют существует.
— Скажу так: вы надеялись, что новые рабочие места будут обеспечены обслуживанием машин. Это не нужно. Может работать робот. Казалось, освободилось время для высокого досуга. Но высокий досуг подразумевает творческий труд. А труд вообще не востребован. Произошло не отчуждение труда, но отчуждение социальной роли человека. Ваш труд отныне — только война и ваше равенство — в праве убивать.
— Верно, — сказал Марк Рихтер. — Какой из этого вывод?
— Уничтожить прогресс. Взорвать интернет.
— И как жить без интернета?
— Как раньше жили.
— Тебе возразят: а как же прогресс в медицине?
— Пусть будет прогресс в медицине, — великодушно согласился Кристоф.
— А все остальное сломаем?
— Ну да.
— Рассуждаешь как Байрон, — ответил ему Рихтер. — Помнишь речь в защиту луддитов, произнесенную в парламенте?
Кристоф важно кивнул, хотя чтение Байрона не входило в число его приоритетов.
— Байрон говорил в защиту луддитов, ломавших станки, — повторил Рихтер, — не против ткацкой промышленности. В защиту людей, но не против машин. Байрон показал, как прогресс, направленный на улучшение материальной жизни завтра, губит людей фактически сегодня. То, что видел он, — мелочь: примитивные ткацкие станки. А закончил он тем, что поддержал нелепую греческую революцию. Ты хочешь того же?
— А как совместить: машины сохранить, а рабочие места оставить? Байрон не посоветовал?
— Ответ в конце учебника знал, а доказать теорему не мог.
— Все докажет революция.
Они долго говорили. Кристоф делал пометки в блокноте и щерил гнилые зубы в ухмылке. Он знал, к чему звать: к революции против прогресса и тотального равенства на войне.
Самым примечательным стало то обстоятельство, что «демократическую идею» отныне воплощали элиты, а не демос, не народ. И народ, глядя на жирную элиту, обязан был верить, что видит воплощенную демократию. Повсеместно еще говорили про «международное право», но рухнул «общественный договор», и прежнее «право» перестало иметь какой-либо смысл. Президент Америки произнес сакраментальную фразу: «Настала пора создать новый мировой порядок». Вспомнил ли кто-нибудь про Neue Ordnung или нет — какая разница?
Как им объяснить?
