— Спасибо, хозяин, — сказал Василий. — Уважил шофера! Я думал, скажешь: хватит с тебя, Василий, и тульских пряников. Чего закажешь? Я лично пельменей возьму. Милое дело.
Они съели по две тарелки пельменей, Варфоламеев запил пивом.
— Вот, подойди к нам, милый человек, — словоохотливый шофер подозвал посетителя пельменной, — расскажи нам, москвичам, что в воронежских землях творится.
— Не стану я с вами говорить, — сказал хмурый посетитель, — вы на заграничной тачке приехали. Номера, небось, правительственные. И стоит, небось, мильон. Ты — холуй, а хозяин твой — барин, держиморда.
— Точно! Иномарка! — подтвердил веселый Василий. — Владелец — зверюга. А мы — шоферы-сменщики. Перегоняем хозяйскую тачку. Шеф решил этот поганый мерседес вернуть фрицам. Пусть подавятся. Верно говорю, Андрюха?
— Ну-у-у, — подтвердил Варфоламеев. — Мы этот вагон тротилом набьем и к фрицам с горки спустим.
— Дело, — сказал посетитель, — а то обидно выходит русскому человеку.
Поговорили о фрицах и о московском ворье. Потом опять погнали.
Нагнали танковую колонну, автомобиль пошел вровень с головным танком, танкист сидел на откинутом люке башни; курил. Потом обогнали колонну, нагнали джип, шедший впереди. Варфоламеев махнул водителю рукой.
— Даешь Берлин! — крикнул водитель весело.
— Даешь цивилизацию! — крикнул в ответ Варфоламеев.
Водитель ругнулся и показал средний палец.
— Вот, все говорят: цивилизация, — рассуждал между тем водитель Василий. — Раньше я про эту «лизацию» мало слышал. Правда, мы бедно жили, лизать было нечего.
Марк Рихтер на общий праздник не пошел.
Родной город ошеломил; рассказывают, что при виде Медузы Горгоны человек цепенеет и не может двинуться. Так случилось и с Рихтером. После долгого снежного пути, оказавшись на площади Белорусского вокзала, он вгляделся в Москву и оцепенел.
Он помнил район хорошо: сразу за площадью проходила большая магистраль, за ней россыпь улочек, причем все три улицы называются «Тверская-Ямская», только под разными номерами; а если пойти в противоположную сторону и магистраль не пересекать, то дворами выйдешь к Пресне. Район Красная Пресня, некогда пролетарский район, место баррикадных боев 1905 года, своего рода Сент-Антуанское предместье Москвы, век спустя стал кварталом мелких лавок и мелких лавочников; но за годы перестройки лавки снесли и возвели массивные особняки с каменными балясинами. Как и прежде, Россия обладала тем же магическим свойством: она была некрасива и проста, но смотрящий ей в глаза застывал обездвиженный, подавленный равнодушным величием.
Идти он никуда не хотел — ни в сторону Пресни, ни к Тверским улицам; застыл и не мог двинуться.
Стоял посреди площади, смотрел, как снег идет. Сыпало не сверху, а сбоку, сразу с трех сторон: ветер рвался из-за здания вокзала, затем менял направление, прятался в ангарах и за бетонными пакгаузами, высвистывал из укрытия и с новой силой швырял порошу на площадь. Свистело сразу отовсюду, закручивало порошу в клубок. Не метель, не буран: просто сыпет со всех сторон и заваливает площадь снегом. И холодно; но так уж в моем городе всегда, подумал он. Прежде, живя в России, он приговаривал: зима — проверка на патриотизм. Девять месяцев зима — как такое вытерпеть мыслящему индивиду? Он и уехал от зимы, совсем не от власти — уехал от зимы и от вертлявой интеллигенции. Эти вещи в России волшебным образом связаны: чем холоднее зима, тем угодливей интеллигенция. Говорят, сейчас интеллигенты разъехались. Но холод остался.
Он понял, что его в этом городе убьют; все стало просто и ясно: здесь родился, здесь и убьют. Пришло спокойное знание: ничего особенного не произошло — понял, что будет так, и решил, что так правильно. Лет ему немало, горевать не о чем.
Как правило, люди умственные переживают, что не успели при жизни воплотить задуманное, но Рихтер давно уже говорил, что к творчеству равнодушен, убеждений у него нет и воплощать ему нечего — вот есть дети, другого воплощения не требуется. Слово «убеждения» сейчас, во время войны, звучало как ругательство: за «убеждения» люди убивали чужих и своих детей. А ведь кроме детей, иного воплощения у человека нет. Это и есть «образ и подобие». Человек сделан по образу и подобию своих детей. Теперь, когда детей оставил, о чем жалеть?
А город этот создан для того, чтобы тут умирать.
Ледяной поход и должен закончиться смертью, так в России принято. В России так устроено: люди долго бредут незнамо куда, спрашивают друг друга, долго ли осталось идти, потом собирают силы, бредут дальше, а в конце пути умирают. Ведь не случайно его дорога в Москву вышла снежной и долгой. Так вот шла Добровольческая армия через Россию, мерзла, редела, проиграла все бои красным, потом армия шла обратно, уже разбитая — шла армия и замерзала; оно того стоило? Про это даже стихи написаны. «Был целый мир — и нет его. Вдруг ни похода Ледяного, ни капитана Иванова, ну абсолютно ничего». Он подумал, что друзей в Москве у него не осталось: большинство уехало, и, наверное, многие умерли.
