Адвокат Басистов, брюнет, выбритый так, что на щеках и подбородке оставалась лишь легкая синеватая тень, был одет в тот вечер в широкий пиджак нарочито свободного покроя, как это принято носить в Милане, в розовую рубаху в мелкую клетку и зеленую бабочку в горошек. Вечер проходил легко, по-домашнему. Басистов сидел меж двумя чрезвычайно пикантными женщинами, обращаясь попеременно то к той, то к другой, описывал лиможский фаянс, приобретенный им для подмосковной дачи. Одно дело отыскать и купить сокровище, но каково же доставить произведение искусства в осажденную столицу! Предметы роскоши европейские санкции уже запрещали возить в Москву — мол, пусть знают сатрапы, что Европа не для того создавала шедевры, чтобы нувориши сомнительного происхождения ими пользовались! Так Европа наказывала олигархов, коих сама усердно создавала тридцать лет подряд. Имитируя (и весьма талантливо) интонации таможенников, адвокат Басистов поведал дамам о злоключениях лиможского фарфора. Вообразите: из Антверпена, где проходил аукцион, фаянсовые блюда везли в Ереван и уже оттуда в Москву. Дамы менялись в лице, слушая охотничьи рассказы адвоката.
— Днем и ночью, — сурово сказал Басистов в телефон, — я держу руку на пульсе.
И Басистов потрогал пульс дамы, сидящей рядом. Адвокат был счастливо и выгодно женат на дочери олигарха, находящегося сейчас под санкциями и терявшего капиталы в европейских вкладах ежесекундно; запасы супружеской верности Басистова были велики, но не безграничны.
— Делаем все возможное.
— Спасибо вам, — ответил Рихтер.
— Спасибо скажете, когда увидите брата на свободе.
Рихтер вернул телефон Кристофу и сказал:
— Вы можете пойти со мной. Есть большая квартира, три комнаты. Поместимся.
Он вспомнил, что Каштанов уложил его спать в своей маленькой комнате в общежитии.
— Уговаривать меня не надо, — сказал Кристоф. — Где положат, там и сплю. И спасибо не говорю.
— Меня не ждут в костеле, — сказала монахиня. — И, если честно, настоятеля не знаю. Я вам солгала, это грех. Можно мне идти вместе с вами?
Кристоф, человек бесцеремонный и неопрятный, и сомнительная монашка не нравились Рихтеру. Ему была неприятна женщина, притворившаяся монахиней; к тому же ребенка польская гражданка держала неумело, могла уронить. Звать их с собой Рихтеру не хотелось. Однако он подумал — такая мысль свойственна грешным людям, решившим отныне поступать правильно, — что искать солидарности с народом и в то же время оттолкнуть людей по той причине, что у них дурно пахнет изо рта — недостойно. Быть недостойным гостеприимства Каштанова ему не хотелось. Стыдно было все время, но, когда он вспоминал спокойное лицо Каштанова, становилось нестерпимо стыдно. И седой мужчина подумал: Каштанов бы так не поступил.
— Можно с вами? Возьмете, правда?
Рихтер не ответил, пошел вперед — идти три квартала, недалеко. Вещей у них было мало. Рихтер забрал у полячки рюкзак, чтобы той было легче нести девочку. Красный дом нашел легко.
— Теперь в Москве двери железные, с кодовыми замками, а код я не знаю, — сказал Рихтер. — Подождем какого-нибудь жильца. Спросим.
Кристоф рванул парадную дверь на себя, сломал замок.
— Качество так себе, — сообщил немец Кристоф, — китайский замок, думаю.
Вошли в темный подъезд, поднялись по лестнице.
Старуха Прыщова отдала ключи от квартиры.
Долго разглядывала Марка Рихтера и его спутников.
— Табор целый привел. Это кто ж такие нерусские? Что, с вокзала? Цыгане что ли?
— С вокзала, — подтвердил Рихтер. — И цыгане.
— То-то смотрю, ты на брата не похож, — сказала она, — Ромка-то — он евреистый еврей. А у тебя вид какой-то не евреистый. Цыган, значит. По Ромке сразу видно, что жидочек. Хотя и свой, московский. Ты ему точно брат?
— Точно.
— Ну, где еврей, там и цыгане. Мы, русские, всех примем. Грузинов случайно не привел? Чеченцев каких?
— Нет, чеченцев не привел.
— А верно говорят, что Ромку твоего расстреляли?
— Что вы такое говорите, Алевтина… — отчество он забыл.
— Алевтина Трофимовна меня зовут, — благосклонно сказала Прыщова, — но ты можешь меня Алевтиной звать. Мы с тобой ровесники. Мне аккурат восемьдесят стукнуло. Как с куста.
— Поздравляю вас, Алевтина.
— Во дворе рассказывали. Вывели, значит, твоего Ромку в подвал. Тащат, а он упирается, кричит. Ну, жить-то всякому хочется. Я его за это не осуждаю. Покричать надо.
Марк Рихтер слушал старуху Прыщову — и дикими казались ее слова.
— Но мне адвокат сказал…
— Ага. Верь им больше, адвокатам. Вот у меня чуть квартиру не оттягал один такой шустрый. Какие адвокаты. Приговор там, как положено, зачитали. Он им в ножки — не помогло. Шлепнули.
— Как — шлепнули?
— Ну как. Что, русский язык забыл? В расход, стало быть, пустили. В штаб к Духонину.
Прыщова сама времен Гражданской войны не застала, но покойный муж ее, сотрудник НКВД, был постарше и успел поработать с врагами пролетариата.
— За что Романа расстреливать?
— Изменник Родины. Таких, сам знаешь, к стенке ставят.
— Не изменял он Родине.
