— Ну, там найдут за что расстрелять. Время военное. А отпустят — я даже рада. Хоть еврей, но симпатичный. А ты, значит, из Лондона приехал. И с табором.
— Получается, так.
— Ключи не теряй. Живи тихо. Водку пьешь?
— Вот Кристоф пьет.
— Ну и имечко, — сказала Алевтина Трофимовна Прыщова. — Черт нерусский. Ворует?
— Не ворует он. А Малгожата — монахиня.
— То-то вижу, что монашка. С ребеночком. Теперь монашки такие. От попа нагуляла?
— От цыгана.
— Все с ума посходили. Жиды, хохлы, цыгане. И попы туда же. Ладно, живите. Если что, полицию позову. За холку и в торбу.
— Спасибо вам, Алевтина Трофимовна, за заботу.
Они вошли в квартиру, где жил брат, а прежде — жили их родители.
Это был его отчий дом.
Они вошли в общую комнату, заставленную книжными шкафами; других ценностей в доме Рихтеров не было. Зато книг было много.
— Вот это да, — сказал Кристоф. — Зачем столько книг?
— Знаете, что самое странное? — Марк Рихтер показал на библиотеку. — Все это оказалось ни к чему. А мы думали, что пригодится.
Он прошел к широкому окну, выходившему во внутренний двор, потянул на себя ссохшиеся двойные рамы. Его брат, Роман Кириллович, давно уже жил в квартире один, оконных стекол не мыл, рамы не чистил и, хотя это принято в холодной Москве, на зиму бумагой оконные рамы не заклеивал. Окно широко растворилось, и холодный темный воздух вместе с порошей ворвался в помещение.
— Закрой, — сказал Кристоф, — ты что, проветриваешь? И так не жарко.
Ему хотелось вдохнуть дворового зимнего воздуха. Как в детстве, когда подоконники заметает снегом, а мама приносит чашку горячего молока.
— Закройте, — сказала полячка, — девочку продует.
Он закрыл окно, вернулся к книжным полкам.
— Ты что, все это прочел? — Кристоф никак не мог понять, зачем в доме столько книг.
— Да. Почти все. А те, что не прочел, мне отец пересказал.
Кристоф шел вдоль полок с книгами немецких философов и читал имена на корешках:
— Кант, Гегель, Фихте, Маркс, Шеллинг, Гердер, Дильтей, Фейербах, Ницше, — ты все это читал?
— Да.
— Не верю! — Кристоф оглядел книжные шкафы. — Десять тысяч… — Кристоф прикинул пытливым взглядом социалиста, подсчитывающего прибыль богача, — в каждом томе страниц пятьсот. Получается пять миллионов. Прочел? Ха!
— Задушить газом «Циклон» шесть миллионов евреев можно, ты в это веришь? И легко, кстати, задушили. Ты веришь, что за Тридцатилетнюю войну убили восемь миллионов человек?
— Ну а что тут особенного? И сейчас пачками убивают. Вон, на Украине трупы не считают.
— Значит, представить это ты можешь. Ну так представь, что пять миллионов страниц можно прочесть.
— Не-е-ет… — протянул Кристоф. — Вранье… Тут у вас немцев на полках — больше, чем народу в Германии… Ну и зачем ты все это читал? Тебе чтение помогло?
— Нет, — сказал Рихтер. — Не помогло.
— Аристотель, Платон, Прокл, Вергилий, Плотин, — Кристоф перешел к другой полке, — ты правда все вот это читал? Знаешь, шесть миллионов евреев все-таки убить проще… Не могу представить. И, главное, зачем столько читать? Ну, вот если ты убиваешь евреев — цель понятна.
Польская монахиня встрепенулась, выражая возмущение, но Кристоф отмахнулся.
— Да не дергайся ты, я сам за мир… И евреев не убивал… Подумаешь, какие теперь все гуманисты. Слова лишнего не скажи, — анархист хотел плюнуть на пол, но удержался, сглотнул слюну.
— Когда мой отец был на фронте, он написал письмо своему отцу, то есть моему деду, — ответил Рихтер. — Отец написал, что если он вернется домой живым, то прочтет все книги на свете. И половину зарплаты всегда тратил на книги. Понимаешь, он думал, что если прочесть все книги, то станешь умным, тогда ты все сможешь объяснить и тогда войн больше не будет.
— И стал умным?
— Он стал очень умным. Но умер. Объяснить не успел. А война идет.
— Значит, не помогают книги? — сказал Кристоф и захохотал. Хриплое карканье социалиста в квартире отца, в их фамильном доме, было неприятно Рихтеру.
Он ведь еще ночью храпеть будет, вспомнил Рихтер.
Кристоф сел в единственное кресло, имевшееся в квартире брата; кресло еще дедовское, вольтеровское, старорежимное. Как оно сохранилось, непонятно; сукно протерлось, ножки подламывались. Кристоф бросил свое длинное нескладное тело в кресло, вытянул ноги в кирзовых сапогах военного образца, с хрустом потянулся. Рихтеру неприятно было смотреть: кресло еще хранило тепло деда и отца.
— Встань, — сказал Рихтер, — надо вам комнаты показать. Вы, — сказал он монахине, — ступайте вон в ту комнату. Здесь раньше моя мать жила, когда отец умер. Я уже уехал из этой квартиры, остался брат с семьей. А потом в этой комнате дочка брата жила. Сейчас и жена, и дочка брата — они обе уже давно в Израиле.
— Бегут как тараканы, — каркнул социалист.
— Давно уже уехали. А брат остался. Он сейчас в тюрьме. Так вот, в той комнате вы и располагайтесь.
Рихтер распахнул дверь в узкий пенал; у окна — пыльный стол, тоже завален книгами. Рихтер подошел ближе, рассмотрел — то были книги по русскому авангарду. Видимо, в этой комнате брат занимался современным искусством, работал на заказчиков, не хотел позорить семейную библиотеку — спрятался.
