— Избавились от соперника. Полагали, что христианство станет единым, не будет разделения на Восточное и Западное, власть станет глобальной. Как и сегодня — глобализм нужен. Бог один — и власть должна быть одна. Но вместо общей власти само Западное христианство распалось на сотню протестантских конфессий.
— Я сам лютеранин. Или анабаптист. Не помню точно. — Кристоф не ерничал, он и впрямь не придавал этому значения. — У нас в Нижней Саксонии что ни деревня, то своя религия. В Остфризии эти… как их… англикане, что ли. Нет, менониты! Вот.
— Видишь. Еще и эти. Сегодня социал-демократических партий и то меньше, чем тогда было сект. Лютер, Кальвин, Без, Цвингли, это я только крупных называю. Много конфессий. И каждая кучка людей в своем поселке воспроизводит маленький эйдос — ищет, как угнетение крестьян соединить с верой в равенство. Растащили Священную Римскую империю по бревнышку. Начались религиозные войны. А потом переросло в Тридцатилетнюю войну. И Магдебургская резня, и Варфоломеевская ночь, вообще все против всех. Закончилась философия Ренессанса, закончилась грандиозным предательством на Флорентийском соборе.
— Собор, значит, виноват? — спросил Кристоф. — Не удивлен. То есть ничего нового ты мне не сообщил. На съездах партий обычно врут. А уж сколько в Брюсселе или в ООН брешут…
— Европейская резня, эйдос никого не спас. Только вообрази себе: прежде были Крестовые походы против мусульман. Жестоко, но это христиане избивали нехристей. А потом — двести лет подряд христиане режут христиан! — и это во славу одного и того же Бога. Странно, да?
— А как капиталисты друг друга режут? — Кристоф неожиданно сказал. — Ну, раньше было понятно. Коммунисты на фашистов лезут, социалисты на капиталистов. Законно, я так считаю. Но сегодня капиталисты на капиталистов. Из-за денег. А народу врут, что за демократию.
— Согласен. — Он лучше говорит, чем я, думал Рихтер. — Тридцатилетняя война добила Ренессанс, — он пытался вернуть учительский тон. — И только когда заключили Вестфальский мир в тысяча шестьсот сорок восьмом году — тогда доехали до следующей заправочной станции. Начался… — он запнулся, подбирая слова. Его ученая бравада ушла.
— Философия Просвещения? — подсказал Кристоф. — Я думал, ты до Просвещения не доберешься. Давай, рассказывай.
Рихтеру сделалось неловко оттого, что он, бахвалясь и важно расхаживая вдоль библиотеки, не умеет объяснить важное. Он действительно читал много книг, но сегодня, набравшись отваги на обобщение, неожиданно сник.
— Ты просвещать нас будешь? Или уже нет?
— Просвещение — это просто такое слово, словно все они, — Рихтер указал на немецкие книги, — ходили по деревням и просвещали крестьян.
— Напрасно не ходили по деревням, — сказал Кристоф. — Кроме нас, анархистов, с народом вообще никто не разговаривает.
И Рихтер тоже говорить не мог, растерял слова.
— Все вот это, — он опять указал на полку, — сочинили на пустыре Тридцатилетней войны, когда Европа рассыпалась на национальные государства. В Германии было триста отдельных княжеств.
— Врешь!
— Честное слово. Потом осталось двадцать семь государств. А веры общей уже нет. Разбрелись мужики по сектам. Вот тут они все и появились, — Рихтер погладил корешки германских книг, ждал, что эти люди помогут отыскать слова. — Появились, чтобы найти основание нового единства. Просвещение — это возрождение Возрождения. Новая попытка объединить Европу. Возникла философия рационального обоснования равенства. Вера у всех разная. Надо было показать, что мораль — общая. Мораль доказана логически и законодательно. Законом — социальным законом, понимаешь! — надо доказать необходимость гуманности. Кант доказывает неразумность зла. Попы учили милосердию, но попам теперь не верят: слишком много сект. Но вот все они, — Рихтер погладил книги, — доказали, что быть добрым — и выгодно, и разумно. Просвещение превратило Бога в Общий Разум.
— В чем разница? — спросила монахиня. Странный для монахини вопрос.
— Разница в свободной воле, — Рихтер с трудом подбирал слова, оказалось, что он сам плохо понимает, что произошло во время Просвещения. — Вот ты не монахиня, я знаю. И ты, наверное, не веришь в Бога, но может быть, ты понимаешь Бога. Гегель придумал так: он утверждал, что в деспотиях свободен только один, тот, кто наверху. Дальнейшее развитие истории, говорит Гегель, заключается в том, чтобы перенести эту внутреннюю свободу в светскую жизнь. Возникнет общество свободных на основании моральных убеждений людей.
— Так мы, анархисты, примерно этого и хотим, — сказал Кристоф. — У нас иногда получается, а у Гегеля ни черта не получилось.
