Донбасс никто не любил. Украинцы ненавидели шахтерский район Украины, где жили русские, за предательство «незалежного» государства, а русские презирали жителей Донбасса за эгоизм. Из-за этого шахтерского района Россия вступила в войну; так во всяком случае считали русские граждане. Уже и шахты эти проклятые никому не нужны, и производство давно уже встало, а люди все дрались за обладание черной землей. С тех пор как шли бои, это пространство издевательски именовали Бомбас. Бомбили район, потому так и прозвали. И люди, населяющие Донбасс, симпатий не вызывали: пьянь и рвань. «А, вы про Бомбас», — устало говорили демократические граждане и устало смеялись. Бомбас всем надоел. Может быть, не стоило отделяться? Может быть, они сами виноваты? Человек сам хозяин своей судьбы, если вдуматься.
Восемь лет подряд украинская армия обстреливала город Донецк, потому что украинские солдаты имели право стрелять в этот город — и отрицать их право на обстрел собственного города не мог бы ни один международный трибунал: сепаратисты, поддержанные имперской Россией, заслужили свою участь — они сами стреляли в ответ. Как посмели отъединиться? Как посмели разорвать отношения с Украиной? Украинские пушки (то есть английские и французские пушки) являлись пушками справедливости и возмездия. Каждый снаряд, направленный в Донецк, вразумлял агрессора: не бери чужое! Каждая мина напоминала: знай свое место! Каждая пуля ввинчивала в голову врага: эту землю, этот кровавый Бомбас, нам Россия подарила вместе с фабриками, заводами и людьми — и не смей касаться этих подаренных территорий, имперский оккупант! Наказывали не собственно империю — как ее, подлую, накажешь? — но наказывали пиратский анклав, сто квадратных километров территории, именовавших себя «республикой» при империи. В этой войне громогласно утверждался крепостной принцип: людишки приписаны к земле, а земля, согласно бумажке, стала украинская, стало быть, имеется законное право стрелять. Ах, вы теперь считаетесь республикой?
Они были обречены в любом случае, эти донецкие бандиты. Если победит Украина, их заставят стыдиться своего происхождения, они будут стоять на коленях. Россия, спаси! А Россия их использовала. Донецкие сепаратисты были нужны как открытая рана на теле Украины: Бомбас был диверсионным отрядом России и одновременно заложником Украины. Однако там жили люди — условия так себе, нечем хвастаться, не курорт, но это была их жизнь.
Россия использовала существование этих людей как предлог, чтобы начать войну — все в мире это знали, это понимал и Рихтер, и сами люди Бомбаса тоже знали, что живут в качестве предлога для вторжения в «незалежную».
Самый распространенный диалог (как правило, между представителями былых советских республик, но и шире — во всем подлунном мире) звучал так:
— Как вы считаете, все ли русские виноваты в этой войне?
— Все!
— Все русские — преступники?
— До единого!
И уж если абсолютно все русские виноваты в войне на Украине, то что сказать о населении Донецка, об этом племени отверженных и отпетых? Впрочем, они рождены рабами, это их судьба. Человечество прозрело: русская культура есть культура рабов. Прогрессивную мысль остановить невозможно, решено перетряхнуть всю историю, и вот уже свободолюбивый дискурс добрался и до Византии; стало модным бранить эту (однажды уже преданную Западом) державу. В Византии, как выяснили спустя шестьсот лет, жили одни рабы, сатрапы и базилевсы; от константинопольского православия и пошло все зло! И, уж если Византия нехороша, то что сказать о кровавом Бомбасе?
Рихтер рассуждать связно не мог. Он не мог предать свою любовь к Западу и свою горькую любовь к России. Он был классическим межеумком, не нашедшим свое место между двух лагерей войны.
Но в рассуждении о Донбассе ему не хватало важной детали; Марк Рихтер чувствовал, что упускает что-то существенное.
Кристоф дремал в кресле; бунтарь всхрапывал, задрав подбородок и кадык кверху, потом рывком просыпался и тревожно оглядывался. Рихтер решил, что ему снятся баррикадные бои.
— У сегодняшних бойцов поразительное свойство — отсутствие цели, — сказал Рихтер сонному анархисту. — Помните этих украинцев? Никто, кроме Мельниченко, не мог сказать, за что они сражаются. А Мельниченко говорил просто: сражаются, потому что обречены.
— Не знают они, — анархист зевнул, сквозь сон ответил, — ну, совсем не знают… Если припереть к стенке, скажут, что воюют за право быть свободными. А сами ездят на поклон к американцам. Такая вот свобода. Отсутствие цели… это скорее хорошо, — говорил Кристоф, зевая. — Потому что цель у всех одна — деньги. Так что, если цели нет, уже плюс. А знаете, что самое страшное? Через полгода все договорятся. Уже сейчас договариваются, проценты считают. А через полгода согласуют пункты. — Кристоф почесал живот, устроился в кресле поудобнее. — Американцы свою экономику спасут, русским какой-нибудь кусочек пирога отрежут. И мир успокоится. А что сто тысяч убили — так их пустили на удобрения.
Так и будет, подумал Марк Рихтер.
