Кристоф потянулся, пошевелил пальцами в носках. Его огромные зловонные сапоги стояли подле кресла.
— Я тебе объясняю, Рихтер. Им тоже объясню. Вот чего Маркс хотел? Ну, сам подумай. Рабочим надо было дать классовое сознание, верно? Так это же страшно для буржуя, классовое сознание надо отменить! Вот рабочим и дали демократию — вместо классовой солидарности. А демократия — это что такое? Это семейное, национальное сознание. Народ — это семья, нам вдалбливают этот бред с утра до вечера. Его легче усвоить, чем солидарность трудящихся. Так и германский пролетариат использовали. А сейчас используют донецкий. То, что там от пролетариата осталось.
— Слишком просто, — сказал ему Рихтер. — Фашизм — это пирамида. Но пирамиду надо строить. Фашизм — это ретро-империя. Но надо припомнить старую империю.
— Ты думай, Рихтер. Глупости не повторяй. Разве демократия — это равенство? С чего ты взял? Вот берешь формулу французской революции и республики. Взял? Egalité из формулы давно убрали. Fraternité оставили. Liberté добавляют по вкусу. Совсем другая формула получилась. Демократия — это как раз и есть узаконенное неравенство в семье. Так вот из немецких рабочих сделали нацистов. По-твоему, почему Вальтера Ратенау убили? Рапалльский договор, он в чем состоит? Не задумывался?
— Я не знаю, Кристоф. В Оксфорде специализация узкая.
— Ландауэра знаешь?
— Нет, — сказал Марк Рихтер. Оксфордский библиотечный авторитет рассыпался. — Не читал.
— Рудольфа Рокера читай! «Национализм и культура»! А, что с тобой говорить. Только время тратить. И ты такой же, как все…
— А из русских рабочих как фашистов сделать? Из англичан? Из украинцев? Из них тоже делали фашистов после войны?
— Изо всех. Одноразовые люди. Я им все расскажу. Существует только одна война — классовая.
— Какой-то ты непоследовательный анархист. За борьбу классов выступаешь. Анархисты против классовой теории.
— Я, Рихтер, не в университете служу. Мне дела нужны. Оружие у рабочих уже есть. Мы, анархо-синдикалисты, стоим в первых рядах рабочих. Когда разобьем буржуев, организуем безклассовые коммуны. — Кристоф зевнул еще раз и заснул. Рухнул в сон, как срубленное дерево; сразу захрапел.
А Рихтер продолжал с ним говорить.
— Договорятся или нет (скорее всего, договорятся, ты прав), это не снимет основных вопросов. Ты не ответишь на эти вопросы классовой войной. Классовая война будет оперировать лозунгами «демократии», или я не прав?
Марк Рихтер говорил, а Кристоф уже спал.
Но полячка слушала внимательно. И спросила по-русски:
— Зачем в Донецк?
Смутьян храпел в дедовском кресле, цыганский ребенок спал на диване под низкой лампой — любимое место его брата. Полячка сидела напротив Марка Рихтера и говорила с ним по-русски.
— Почему решили ехать в Донецк, Марк? — повторила полячка по-русски.
Марк Рихтер решил не удивляться, помедлил и ответил тоже по-русски:
— Дед оттуда, был анархистом. Как и Кристоф. Знаешь про пятый год? Первая революция в России. Это надо знать. — С полячкой говорил как со своей студенткой. — Видишь ли, я никогда не думал про Донецк. Оказалось, есть вещи, которых нельзя избежать.
Полячка кивнула. В чертах молодой женщины лежала старость — Рихтер прежде счел это профессиональной усталостью от постов и молитв. Сейчас она сняла рясу и завернулась в широкий теплый платок; то был платок его матери, который по наследству перешел жене брата — оренбургский серый пуховый платок. В Израиль такую вещь не берут, слишком русская; уезжая, еврейка оставила платок в Москве. Полячка, видимо, нашла платок в одном из шкафов. Рихтеру было неприятно, что женщина самовольно открывает шкафы в чужом доме. В платке выглядела моложе; к тому же видны были ее ноги, тонкие щиколотки, круглые колени. Рихтер приглядывался к полячке и продолжал:
— Город был русско-еврейский. Пролетарский город, как Марсель для французской революции. Туда казаков приглашали, рубить рабочих. И рубили.
— До сих пор много казаков, — сказала полячка. Откуда могла знать?
— Деда сослали в Сибирь, он бежал. Потом Аргентина. А Юзовку переименовали в Сталин. Потом назвали Донецком, — рассказывал Рихтер. — Донецк стал символом пролетариата. Такая репутация. А какой город теперь, я не знаю.
Полячка кивнула. Рихтер продолжил:
— Есть такие места, где все линии пересекаются. Революция, капитализм, разбой, все сразу. Может быть, потому, что это гиблое место.
— Так, — сказала полячка.
— Пролетарский город с еврейскими погромами. Отошел к Украине по Брестскому миру. Что там произошло, я не знаю. Потому и еду.
Вокруг стояла дедовская библиотека, ни в одном из томов ответа не было.
— Разве можно перестроить одну шестую мира и остальное не трогать? Россию выставили на рыночную площадь — стали рвать. Вместо барака построили бордель. Вот это и была перестройка.
— Похоже, — сказала полячка.
— В Россию и Украину валилось немерено денег. Развратные деньги. Ни Россия, ни Украина не захотели истратить шальные деньги на свой народ. Страны жили как шлюхи.
— Как шлюхи.
