— Да какая вам разница? — равнодушно ответила Рита Мойра. — Верю, не верю.
— Роман Кирилыч, брат ваш, он отзывчивый. Вот и понадеялась. Я потому пришла, что посылочку хочу в Ригу передать. Вы же полячка? Ну, европейская свободная гражданка, — Стацинская вздохнула, — у вас же там все рядом. Польша, Литва. Посылочку передадите? Бандероль, значит, с московскими сладостями. Моим друзьям весточку.
— А вы бы на почту сходили, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Марк Рихтер. — Они как раз по этой части, они посылки наловчились отправлять. Марочку наклеят — и в ящик почтовый положат.
— Так ведь время военное! Вдруг не дойдет, — сетовала Рафаэла Стацинская, скорбя о своих рижских друзьях, коих обнесут пастилой.
— Есть такая возможность, уважаемая соседка, — согласился Рихтер. — Но есть ведь и другая возможность. Боюсь, вскроют вашу посылку на таможне, они везде валюту ищут. Работа у них такая. Откроют да все сласти и съедят. Кстати, у вас что в посылке? Давайте взглянем.
Поскольку в посылке, тщательно перевязанной розовой лентой и аккуратно заклеенной, действительно была валюта, которую предусмотрительная Стацинская начала отправлять за рубеж, Рафаэла Сигизмундовна отклонила это предложение.
— Целый час упаковывала. И теперь открывать? Нет, не ожидала от вас такого равнодушия. Брат приличного человека — и вдруг проявляет черствость.
— Представьте себе такую ситуацию, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Марк Рихтер. — Вот панночка вам поверила, взяла посылочку. И едет домой в Польшу. А на таможне ее остановили — ленточку на коробочке развязали, а там доллары. И пойдет панночка в тюрьму. Вам ее будет жалко?
— А почему же ее остановят? И не остановят вовсе. У панночки лицо такое позитивное.
— Значит, все-таки валюту вывозите? — спросил Рихтер.
— Очень мне оскорбительны такие подозрения, — Рафаэла Сигизмундовна спрятала посылку за спину, — и жалею уже, что вас попросила. Рассчитывала на вас. Вот вам европейское воспитание.
— А не надо на Европу рассчитывать. Да мы не европейцы. И не в Европу едем, — сказал Марк Рихтер.
— А куда же? Все разумные люди в Европу едут. Напрасно, оказывается, я на вас понадеялась.
— Напрасно, — сказал Марк Рихтер.
— Ах, как же мне обидно за Роман Кирилыча. Сам такой отзывчивый, позитивный мужчина…
Анархист Кристоф всхрапнул и скрипнул желтыми зубами. Ему снились баррикадные бои.
— Сейчас наш товарищ проснется, — успокоил Стацинскую Марк Рихтер, — и мы его попросим. Он в Интерполе работает. Должен помочь.
Стацинская удалилась, а Марк Рихтер сказал проститутке Рите:
— А ведь она легко могла тебя и меня под статью подвести. И знала, что делает.
— Конечно, знала.
— Легко предала.
— А то меня мало предавали. Цена мне три рубля.
— Я хочу сказать тебе важную вещь. Но сначала ответь на простой вопрос. Ты двадцать лет делала со многими мужчинами то, что можно делать только с одним.
Рита Мойра посмотрела презрительно. Она о себе рассказала все, рассказала ясно. Рихтер спросил о вещи несущественной, дряблой, сентиментальной; все, что забыл за месяцы путешествия, выговорилось в больном вопросе.
— Ответь, как ты предавала сама себя? Ты это осознавала?
В основе любой измены — предательство самого себя. Вот и он себя предал.
Рита отвечала спокойно:
— Зачем спрашиваете? Наверняка изменяли жене. Шли в гостиницу с такой вот, как я. Снимали штаны. Забирались на чужую женщину для удовольствия. А я ложилась под мужчину — чтобы жить и кормить мать.
— А до того? Не всегда ты мать кормила, — проститутки умеют найти слезливое оправдание, про это все знают.
— Не помню. В школу ходила. Из нашей Авдеевки в Оксфорд не берут. На завод идти не хотелось. Завод уже продали капиталисту Ахметову. Он завод закрыл. Замуж не звали. В магазине работала.
— Учиться можно.
— Чему?
Он сам не смог бы сказать, что было тому причиной, но с неотвратимостью пришла мысль о брате, о Романе Рихтере. Он вспомнил брата в подробностях: как падает прядь волос на левый глаз, как он поворачивает голову, как говорит: сперва приглушенным голосом, но постепенно набирая силу и звук. «Дождался, Роман. Вот тебе и твоя империя, Роман, вот тебе и твоя европейская держава». И Марк Рихтер понял, — сам не знал, как и почему понял, — что Романа перевезли в Донецк. Объяснить не мог, но уверился совершенно. Они должны были его так унизить, подумал он. Я еду туда умирать, потому что это край пустой надежды. А его туда отвезли, чтобы ткнуть носом в Империю. Они специально его так унизили, думал Марк Рихтер. И тяжелая обида за брата заполнила его существо. Потом он подумал, что всегда предавал всех: Родину, брата, жену и детей. И теперь ничем своего предательства не окупит.
— Прости меня, Рита, — сказал Рихтер, — прости мне эти жалкие вопросы. Тебе тяжелее, чем мне. Всем тяжелее. Я прожил жизнь предателя.
— Нравоучения тебе удаются, — сказала Рита Мойра презрительно. — Ты же профессор, болтун. Ты обыкновенный балабол и трус.
Сон не приходил, мысли скверные. Если не спать несколько ночей подряд, то думаешь острей, сопоставляешь мелочи; только болит голова.
