Мятежный анархист храпел в кресле, устроился вальяжно, перекинул ногу в потном носке через подлокотник, храпел с повизгиванием. Путана по фамилии Мойра готовилась ко сну обстоятельно, собрала подушки, расстелила на кровати платок его матери.
— Люблю мягко спать, — сказала Мойра.
Привел в отчий дом цыганского ребенка, украинскую проститутку и немецкого террориста. Итог жизни эмигранта — бродячий цирк, думал Рихтер. Впрочем, так и выглядит новая история: пестрый сброд заселяют в квартиру профессора.
Проститутка Мойра спросила его:
— Тебе неприятно, что я лягу в кровать, где спала твоя мать?
— Куда ты пойдешь, — ответил Рихтер. — Это квартира брата, а он в тюрьме. Его семья в Израиле. Родители давно умерли. Здесь теперь вокзал.
— Хочешь со мной лечь? — проститутка спросила это просто, как если бы предлагала не тело, а хлеб.
— Нет, не хочу. Зачем?
— Для удовольствия, — сказала бывшая монашка. — Что тут особенного.
— Ты, значит, привыкла.
— Конечно. Это всем нужно. Просто все врут.
— Мне уже не нужно.
— Хотела приятное сделать. Ну, пойду в ванную, два месяца без горячей воды. А ты подумай, профессор.
— Не о чем думать.
— Ты тоже врешь, — и вдруг кривая, циничная улыбка исказила ее лицо. — По жене скучаешь?
— Скучаю по жене, — ответил Рихтер.
— Все вы, мужчины, лицемеры. По жене он скучает. Уехал тогда зачем? Сам не знаешь? Ванная тут где?
— Около кухни. Я лягу с девочкой; ты не шуми, пожалуйста. Здесь стены тонкие.
— От души предложила, — Мойра оскорбилась. — Не очень для тебя чистенькая? А я сейчас помоюсь. Вот он, — ткнула пальцем в Кристофа, — спасибо сказал. И Бруно благодарил.
— Не может быть, — только и сказал Марк Рихтер.
— Дурак ты, Рихтер. Все мной пользовались в поезде.
Проститутка Мойра пошла в ванную; крикнула оттуда, громко интересуясь, есть ли полотенце. Кристоф храпел, книгу «Одиссея», взятую из отцовской библиотеки, анархист уронил на пол, подле своих огромных пахучих сапог. Рихтер только сейчас обратил внимание на гигантский размер сапог; наверное, анархист их снял с кого-то или украл, подумал профессор. Он поднял книгу, аккуратно расправил смятые страницы, вернул книгу на полку.
Беженцы, шлюхи, цыгане и мародеры волочились по Европе во время религиозных войн; в двадцатом веке пошли уже демократические бойни, а калеки войны такие же. В Средние века убивали из-за разного понимания благодати. В двадцатом веке убивают из-за принципа равенства. Новая религия, за неверную трактовку равенства убивают.
Хорошо бы уснуть. Сон не шел, но все-таки Рихтер лег на диван брата рядом с цыганской девочкой, стараясь не задеть ребенка. Смотрел на серое окно. Потом аккуратно положил ладонь на девочку: показалось, что от окна дует, хотел согреть. Ладонь накрыла половину тельца младенца, потом девочка крохотной ладошкой обхватила один палец Рихтера. Он лежал тихо, боялся шевелиться.
Проститутка плескалась в ванной комнате, шумела вода, слышно было, как Мойра поет. Едет с ножом в Донецк, едет, чтобы убить, и поет. Два месяца провел с ней в поезде, думал Рихтер, и не понял, кто она. Она только что рассказывала про свою беду, а потом предложила себя. Как ты, профессор истории, можешь разобраться в народе и в том, что народ хочет?
Моя маленькая цыганочка, думал Марк Рихтер, когда ты вырастешь, тебя будут гнать из города в город, из страны в страну, потому что прав у цыган сегодня еще меньше, чем во времена Столетней войны. Сегодня все просвещенные люди переживают за права украинцев, но кто вспомнит про африканцев, которые тонут в Адриатическом море, стараясь добраться до Европы? А цыгане и вовсе никому не интересны. Знаешь, цыганочка, твой народ не считается полноценным демосом. И демократии у вас быть не может. Странно, правда?
Ладошка девочки была крошечная, пальчики сморщенные, мягкие. Но держала палец крепко.
А ведь это не по-христиански, цыганочка, гнать табор из страны в страну, правда? Тебя не пустили пройти через Польшу. Ну, это еще пустяки. Тебя ведь не убили, повезло. Был такой министр внутренних дел в Италии, его звали Маттео Сальвини, и этот министр лично сел за руль бульдозера, он срыл бульдозером цыганские кибитки. Он защитник прав своего народа, он демократ, цыганочка. А всего два года назад были погромы во Франции, знаешь об этом, маленькая? И в пятимесячную цыганскую девочку, вот чуть младше тебя, французский офицер хотел стрелять. Я это не придумал, маленькая, это я тебе на ночь сказку рассказываю.
Знаешь, а у меня есть сыновья — они только немного старше тебя. И они тоже чужие в этой цивилизации.
Стояла ночь, тихая в комнате с библиотекой, но в снежной степи, по которой шел украинский отряд с цыганским табором, ночь была ветреной и холодной, спрятаться от ветра было негде, и люди шли пригнувшись, в темноте цепляясь друг за друга и прижимаясь друг к другу, чтобы укрыться от холода.
— Ничего, — говорил Мельниченко, невозмутимое лицо его, чуть освещенное мерцанием папиросы, успокаивало, — ничего особенного. Нам навстречу вышлют транспорт. Потерпите. Осталось недолго.
