И верно, подумал Каштанов, с Дона прежде беглых не выдавали. Это мы все в школе еще учили.
— Неужели на Дон?
— Разумеется. — Мария говорила так же твердо и спокойно, как Марк Рихтер. То ли она научилась у мужа, то ли муж у нее.
— А дети как?
— И дети поедут на Дон.
— Разве им там будет хорошо?
— Это справедливо. Значит, хорошо.
И вот Каштанов спросил, преданно глядя на Марка Уллиса, в его широко расставленные глаза, в зеленые пуговицы, пришитые Марией.
— Что такое этическое противоречие? Простите мне любопытство, уважаемый Марк Уллис. Видите ли, я пишу диссертацию о философе Ницше, а для этого философа не существует понятия «добро».
— Совсем-совсем? — спросил Пятачок с надеждой ошибиться. — Вообще никакого добра не существует? Даже самого маленького?
— Наука о различении добра и зла называется «этика», — сказал Каштанов, который очень хотел хотя бы на время чаепития стать тем, кем был для детей Марк Рихтер в этом доме. — Но для философа Ницше «добро» — понятие не окончательное. Ницше считает возможным причинять боль, это будет уроком мужества. Такой урок будет нужен и справедлив, если тот, кто причиняет боль другому, сам может терпеть боль. Главное, как думает этот мудрец, — это сила воли.
— Сила чего? — спросил тигр Ры. Он зацепился хвостом за перекладину стула, а все четыре лапы болтались в воздухе.
— Воли. Такое свойство организма — воля. Что-то вроде мускулов.
— У меня очень много мускулов, — сказал тигр Ры уверенно. — Я весь состою из воли. А ты что скажешь, Уллис?
Марк Уллис поглядел на тигра, потом на Каштанова.
— Хорошо, я объясню. Скажите, считаем ли мы свои ежедневные поступки по отношению к членам нашей семьи хорошими? Или просто естественными? Когда Аслан делится своим пирогом — это хорошо? Или это просто нормально? Стоит нам назвать простой ежедневный поступок «хорошим», как мы обозначаем возможность «плохого» поступка? Пока мы не знаем, что существует «плохое», мы не включаем «плохое» в норму. Плохое — не нормально, потому оно нам неизвестно.
Редко за общим столом звучали такие долгие речи; хотя все знали, что Марк Уллис — мудрейший лев, но говорил он обычно коротко.
— Я вот не понял, — сказал По, — значит, плохого вообще нет?
— Если ты не способен совершить плохой поступок, значит, плохого нет, — сказал Марк Уллис. — Мы не употребляем в нашем доме слово «хорошее», потому что «плохого» не существует.
— А я читал в одной газете, — сказал Пух очень важно, — что некоторые делают плохое; и тогда, раз они сделали плохое нам, мы тоже должны им сделать плохо.
— Если ты, медвежонок, способен совершить по отношению к другому и хорошее, и плохое, — то, следовательно, у тебя имеется в душе и хорошее, и плохое. И значит, для тебя и то, и другое является нормой. Значит, для тебя «хорошее» — не естественно, но избранно.
— Как это — избранно?
— Это значит, что для себя ты выбираешь хорошее (ты ведь не отберешь сам у себя мед?), а другому можешь сделать и хорошее, и плохое.
При словах «отберешь у себя мед» Пух вздрогнул.
— И, если ты одинаково расположен к хорошему и к плохому, значит, в тебе самом отсутствует ясность. Мы все здесь обязаны исходить из того, что «плохое» — ненормально, а следовательно, плохого в нашей семье не существует.
— Но наш друг Каштанов говорит, что плохое может быть справедливо, — сказал Тонте.
— Как может быть справедливым то, чего нет?
— Я совсем запутался, Марк Уллис, — По потянулся к новому куску пирога.
Марк Уллис терпеливо объяснил ему:
— Часто говорят слово «справедливость» как обозначение плохого поступка по отношению к другому, который сам сделал плохо, — пояснил Марк Уллис. — И это меня настораживает. Это означает, что ты сам не различаешь, что такое «добро» и что такое «зло».
— Объясни, — сказал Тонте. — Я же могу отличить сладкое от соленого.
— Можешь; но ты вводишь в свои рассуждения третье понятие. Если ты соленое назовешь вкусным и сладкое назовешь вкусным, значит, соленое и сладкое одинаково вкусны и тем самым равны.
— Ну, конечно, — сказал Тонте. — Иногда мне хочется одного, а потом хочется другого.
— Значит, понятие «вкусное» становится главнее сладкого и соленого. Об этом Ницше и пишет. Но ведь кроме слова «вкусное», есть слово «полезное». И может так случиться, что сладкое не полезно, хотя сладкое так же вкусно, как соленое. Произойдет следующее: понятие «вкусно» обесценится. Вместе с ним пропадет смысл различия сладкого и соленого.
— Скажи так, чтобы я понял. — Тонте никак не мог разобраться.
— Пойми: чтобы отменить разницу между добром и злом, надо быть уверенным в том, что новое понятие, которое поставят выше «добра» и «зла» — окончательное. Иначе разницу между добром и злом не отменить. Ты согласен?
Тонте колебался.
— Если иногда справедливо делать зло, а иногда справедливо делать добро, то, значит, справедливость выше добра и зла, — объяснил лев Аслан, подхватив мысль Марка Уллиса. — Но ведь есть еще любовь.
— Спасибо, Аслан. Любовь выше справедливости, а значит, справедливость не имеет оснований уравнивать добро и зло.
