— Понимаю, — сказал старший мальчик. Он совсем не волновался, только взял на руки медведя Пуха, чтобы тому не было страшно. И потом, заметив, что Пятачок остался один, он взял на руки и Пятачка; и тот прижался к медвежонку.
— Я не боюсь, — сказал маленький мальчик.
Стук в дверь повторился. Стучал человек властный, имеющий право входить в дом.
Бурсар Камберленд-колледжа, тот самый, кто отвечал за жилье, то есть за собственность колледжа, суровый мистер Гормли — он наносил равномерные удары в дверь. Старушечье лицо его, испорченное кокетливым стеклянным глазом, было задрано к небу: бурсар Гормли презрительно — ибо что, кроме презрения, может вызвать желание спрятаться от ответственности? — изучал окна второго этажа: не там ли укрылись опальные домочадцы? Каштанов увидел Гормли через окно.
— Это пришел Гормли, вы правы, Мария Павловна, — сказал Каштанов. — Я его знаю. Он с хорошими новостями не приходит. Я открою и поговорю с ним. Лучше, если дети уйдут в другую комнату.
И он двинулся к дверям.
— Детям нет надобности уходить из комнаты. Дети готовы. Наши вещи неделю как упакованы.
— Вы им сказали?
— Конечно. Дети знают, что нас выгоняют из дома. Мы ждали этого. Видимо, уже привели новых жильцов.
— Жаль, здесь нет Марка Кирилловича. Это мужское дело, — сказал Каштанов. — Но я здесь за него. Теперь это мое дело. Вам не надо с такими людьми говорить.
— Вы что же думаете, — глубоким тяжелым голосом сказала Мария, — я не сумею защитить своих детей? Напрасно.
— Разрешите мне стоять рядом с вами, — сказал Каштанов. — Хотя бы это вы можете мне позволить?
Он хотел стоять рядом с этой прямой и тощей женщиной.
— Зачем это тебе, Каштанов?
— Вас обидят. Или детей.
— Я дочь казачьего полковника и татарки, — сказала Мария и улыбнулась. Каштанов впервые увидел ее улыбку. — Я жена Марка Рихтера и мать его сыновей.
И твердым быстрым шагом, каким эта тощая женщина ходила всегда, Мария прошла коридор — и распахнула дверь.
На пороге стоял бурсар Гормли, он возглавлял большую компанию. За спиной его пошатывался скорбный капеллан Бобслей: капеллан так волновался, что правой рукой опирался на Колина Хея, печатника с Коули-роад, а левой рукой опирался на плечо профессора Стивена Блекфилда. Друзья поддерживали капеллана, а ноги Бобслея будто не слушались хозяина, капеллан почти висел в воздухе. Впрочем, поскольку Колин и Бобслей провели несколько часов в пабе «Индюк и морковка», причина неустойчивости капеллана могла быть прозаической.
— Простите нас, Мария, — сказал Бобслей горестно, — для меня это очень неприятный день. День большой скорби. — Капеллан подумал, что бы еще сказать, и добавил: — Это день траура!
И он посмотрел на Марию и детей очень большими глазами. Капеллан умел в нужных моментах проповеди очень широко открывать глаза, так что взгляд делался особенно лучист.
— Здравствуйте, — сказала Мария, — вижу, что колледж принял решение в отношении нашего жилища.
Капеллан не нашелся что ответить. Гормли, бестрепетный служака, открыл было рот, чтобы сделать скучнейшее, протокольное заявление, и тут, оттесняя прочих, вперед выступил профессор Медный, которого заметили не сразу. Профессор Медный был тверд.
— Сантименты неуместны, — сказал Медный. Все, что делал сам Медный, всегда было уместно и правильно. — Речь идет о соблюдении социальной справедливости. Ни больше, ни меньше. Политика нашего колледжа, в том числе финансовая политика, всегда будет отстаивать этот принцип. Неукоснительно.
Здесь «уместно» (используя терминологию профессора Медного) пояснить, что выселение семьи Рихтеров проходило на следующий день после общего слета ученых воронов колледжа, на следующий день после так называемого собрания fellows, на котором обсуждают финансовую политику колледжа. Шурша черными мантиями, вороны занимают места в большом зале, и главный бурсар Лайтхауз делает доклад о состоянии капиталов, а мастер колледжа выносит предложения о новых инвестициях.
На вчерашнем собрании главный бурсар, финансовый кормчий корабля Камберленд-колледжа, неожиданно раскрыл перед учеными воронами неизвестные дотоле подробности инвестиций. Fellows, до сей поры уверенные в стабильности своего завтрашнего дня и прочном днище их общего корабля, были неприятно поражены тем фактом, что все финансы колледжа вложены в сомнительную аферу, построенную на денежных потоках, протекавших через Украину. Можно лишь вообразить себе то удивление (горькое, что уж там говорить, удивление), которое испытал всякий из профессоров при мысли о том, что зарплата его может существенно пострадать, а то и вовсе исчезнуть. «Но зачем, зачем?» — хотел бы спросить каждый из ученых воронов, но не спросил никто: всякий понимал, что ответа нет.
Лайтхауз пояснил товарищам по плаванию, что война сделала невозможным управление инвестициями, общий корабль несколько протекает, образовалась небольшая пробоина и о деньгах колледжа можно забыть.
— То есть как забыть? — ахнуло собрание.
