Чтобы развлечь окружающих в эти неловкие минуты — ну кому приятно наблюдать, как соломенная вдова выносит свой скарб в переднюю и одевает детей, признанных неподходящими для данной страны, — чтобы отвлечь присутствующих от малоприятного эпизода, профессор Медный позволил себе углубиться в политико-культурные дискуссии. Помимо прочего, это была его профессия: социальная философия.
— Итак, мы можем констатировать, мой друг, — сказал Медный, обращаясь к аспиранту Каштанову, но говоря нарочито громко, веско, вещая для всех, — что вы, ставший уже давно европейским гражданином, выбрали сторону справедливости и морали.
Каштанов не слышал его.
Каштанов сделал движение, чтобы помочь Марии — худая женщина несла сразу два чемодана. Жилы вздулись на ее тощих руках и на длинной худой шее. Мария отнесла два чемодана в коридор перед входной дверью — Каштанов не успел помочь.
Куда она пойдет, думал Каштанов. Я могу пригласить ее в комнату в общежитие. Но ей будет неудобно с детьми. И меня тоже скоро выселят. Они не остановятся.
Мария взялась за третий чемодан, видимо, самый тяжелый. Наверное, с посудой, подумал Каштанов. Как довезти посуду до Дона? Она же поедет на Дон.
— Мораль и справедливый закон, — сказал Медный. — Понимание этого закона сделало вас, Каштанов, достойным нашего колледжа. Сегодня многие осознали, что только это и является критерием в цивилизованном мире.
Мария несла чемодан, и синяя вена на ее шее вздулась. Старший мальчик хотел помочь матери, но не успел: Мария шла через комнату быстрым шагом. И Каштанов не успел тоже.
— Мы все, — тем временем говорил профессор Медный, — находимся, так сказать, в одной лодке. И эта лодка цивилизации и морали движется по бурному морю варварства.
И впрямь, многие в эти дни высказали сходные мысли. Министр обороны Украины говорил своим зарубежным коллегам, что его народ (т. е. население Украины) искренне готов пожертвовать собой за интересы западной демократии, — впрочем, сообщал ли министр об этом народу Украины, остается загадкой; но так ли это важно?
На площадях Берлина, Парижа, Лондона, Оксфорда и Штутгарта сотни и даже тысячи «хороших русских» отрекались от былой родины и лобызали жовто-блакитный стяг оскорбленной державы. Кто-то просил прощения униженно, кто-то старался напоказ, надеясь получить работу в западных компаниях, кто-то рассуждал философически — такое должно нравиться новым работодателям.
— Все чаще возникает мысль, что так называемый «проект Петра», так называемая «Россия», этот злобный выкидыш, должен прекратить свое существование навсегда, — говорил акварелист Феликс Клапан, стоя на баррикадах протеста, воздвигнутых напротив Бодлианской библиотеки.
— Что нам делать с этими русскими людьми? — разводила руками прогрессивная москвичка Терминзабухова.
— Я не буду расстраиваться, если от них останется радиоактивная пыль, их вырастили для этой цели, — говорил украинский куратор современного искусства Грищенко.
— Мы стали острием борьбы Запада! — восклицали получатели дотаций Запада и громче всех — по всем телеканалам — это говорила рыжеволосая валькирия Лилиана.
И только мрачный Микола Мельниченко говорил просто:
— Мы сражаемся, потому что у нас нет выбора.
В тот момент, когда шел этот разговор, Микола Мельниченко не думал ни о чем, кроме того, чтобы донести детей до надежного — насколько это может быть надежным — укрытия.
Хорошо бы не наткнуться на русские отряды — по слухам, в этих местах уже закрепились отряды русских наемников. Хотя наемников Оврагова вроде бы послали под Бахмут. Где-нибудь его обязательно встретим.
Микола Мельниченко старался гнать от себя эти мысли. О своем былом друге Каштанове он не вспоминал вовсе, однажды — теперь уже очень давно — подумал, что Каштанов окажется среди тех, кто будет в него стрелять. Но Мельниченко стер эту мысль из сознания, как стирают со школьной доски ненужные формулы. А тем временем Каштанову дали слово в общем хоре осуждения России.
Одним словом, когда профессор Медный попросил своего аспиранта присоединиться к общему хору осуждения, он дал ему шанс. Требовалось показать, что ты в этом русском доме — случайный гость.
— Я рад, что могу представить коллегам подлинного европейского ученого, который сознательно выбрал закон и мораль, — сказал профессор Медный.
Серое лицо аспиранта, лицо ящерицы с тусклыми глазами, повернулось к профессору Медному. Каштанов долго не мог заговорить. Мария одевала детей в коридоре, слышно было, как она выговаривает упреки младшему непослушному мальчику.
— Я стал сомневаться в том, что верно выбрал тему диссертации, — сказал Каштанов. — Ницше меня не убедил.
— Я бы выслушал аргументы против Ницше, — теософ Бобслей всеми силами желал отсрочить выселение семьи Рихтеров.
Аспирант присел на стул, где прежде сидел тигр Ры. Потом начал говорить:
