— Социальная революция, — продолжал Каштанов, — повторяет свои лекала всегда. Великая Французская революция сформулировала алгоритм. Давайте сравним. В той революции «конституционалисты» — это кадеты и октябристы Русской революции, а жирондисты — это русские эсеры и меньшевики. Ведь это так? Жирондисты — это мелкобуржуазная революционная мораль, верно? Правда зажиточных реформаторов… В точности как эсеры… Кордельеры и якобинцы — это большевики, а санкюлоты и первая коммуна — это анархисты, вы согласны? А вот большевики времен НЭПа — это термидорианцы. И теперь перейдем к Сталину. Сталин — это, безусловно, Бонапарт двадцатого века. Сталин — Наполеон; по всем статьям он Наполеон, приведший революцию к статусу империи с республиканской конституцией. Он — узурпатор имперской власти, его ненавидят, как ненавидели Наполеона. Ну, уж не за лагеря ГУЛАГа его не любят англичане. Они его ненавидят, как ненавидели Бонапарта: ненавидят за то, что он осмелился уравнять социализм с колониальными империями. Я угадал? — и Каштанов посмотрел на профессора Стивена Блекфилда и на капеллана Бобслея.
Каштанов даже не заметил, что все в комнате смотрят на него как на умалишенного.
— За что вы ненавидите Сталина? — спросил Каштанов профессора Блекфилда.
— Неужели вы, Каштанов, успели стать сталинистом? — спросил Медный.
Каштанов отмахнулся.
— Не говорите глупости! — на своего научного руководителя Медного мятежный аспирант и не глядел вовсе. — Наполеон проиграл. Сталин умер и тоже проиграл. Социализм разбит. И затем — реставрация. Пятая колонна интеллигенции, Ельцин, Горбачев и приватизация — это же реставрация Бурбонов. Согласны?
— А что же такое украинская борьба? — спросил Медный, гордясь тем, что нанес точный удар. Польский профессор гордился тем, что он, принадлежащий к униженной нации, некогда порабощенной Российской империей, сегодня уже стал англичанином, сегодня он диктует ненавистной России, как ей, постылой, себя вести. Профессор Медный насмешливо слушал монолог своего аспиранта. — Как вы оцениваете революцию Украины?
— В этом-то все дело, — сказал Каштанов. — Сам не понимаю… Мой близкий друг Мельниченко там… Сражается за революцию. А я не понимаю. Впервые слышу о революции, которую совершают во имя капитализма. Во имя прав трудящихся революция бывает. Революции анархистов — сколько угодно. Но революция во имя капитализма…
— И все-таки, как быть с революцией достоинства? С чем вы, Каштанов, сравните Украину? — спросил Медный. — В вашем анализе, — слово «анализ» профессор Медный уронил, как роняют использованный бумажный платок, — наблюдается просчет.
— Надо назвать. Украина — это Вандея.
Каштанов произнес слово «Вандея» буднично, как само собой разумеющееся, словно он извинялся за то, что очевидное надо объяснять.
— Но вы ведь это и сами понимаете? А я только недавно догадался. Украина — это Вандея России, всегда ей была, это принципиальная контрреволюция. Ну конечно же. Вандея.
— Ха-ха, — сказал Медный, приглашая присутствующих посмеяться над неграмотностью студента, — неужели? Значит, контрреволюция. А мы, наивные, здесь на Западе, мы считаем Украину революцией. Сожалею, что наши долгие беседы, видимо, были напрасны… Сегодняшний конфликт Российской империи и революции вы воспринимаете…
— Как восстание Вандеи, поддержанное монархиями всего мира.
Блекфилд развел руками.
— История — это сложнейший процесс, уважаемый Каштанов. Мне кажется, — профессор Блекфилд был деликатен, — мне кажется, не стоит спешить с обобщениями.
