Он снова напомнил Асе о ее несчастной ушедшей любви, о том, что было пережито ею за последнее время, и она всхлипнула, не в силах сдержать своего волнения. Маяковский видел все, что делалось в зале, заметил он и эти слезы и с лукавой улыбкой прочитал конец стихотворения. И, словно злясь на самого себя за то, что его стихи доводят хорошеньких девушек до слез, стал читать уже совсем другое, о рабочем, въехавшем в новую квартиру, и Ася, успокоившись, провела платком по лицу.
— Чувствительная барышня, — прошипел маленький поэт.
Надеждин мгновенно повернулся в его сторону и погрозил пальцем.
Но вот и закончено чтение стихов. Со всех концов зала полетели на сцену записки. Маяковский раскладывал их на столе, как пасьянс, перечитывая каждую. Вынув вечное перо, он делал отметки в записной книжке. Когда весь стол был покрыт записками, Маяковский поднялся и начал отвечать. После каждого ответа он снимал сразу по нескольку записок.
О чем только не спрашивали Маяковского… О живой церкви и о статье наркомздрава Семашко; о поэтах-декадентах и о непрерывке; о перевыборах профессоров в университете и о снижении цен в магазинах. Ася сразу почувствовала неприязненный тон некоторых записок и с интересом ждала ответов. Но вот еще одну записку бросили на сцену. Маяковский быстрым и ловким движением поймал ее и сразу же развернул. Побледнев, он надел почему-то пиджак и негромко, но внятно сказал:
— Того, кто написал эту записку, прошу выйти на сцену…
Никто не отзывался. Старичок, похожий на цыпленка, быстро заговорил, словно закудахтал. Девушки в пестрых платьях стали перешептываться. Чувствовалось — пройдет еще несколько минут, и начнется скандал.
— А что же интересного вам пишут? — крикнул кто-то с места.
— Автор записки просит, чтобы я прочитал отрывки из моей поэмы «Хорошо-с».
Сразу стало тихо в зале.
Маяковский повторил:
— Еще раз прошу автора выйти на сцену, если он честный человек.
В наступившей тишине слышно было, как передвинули стул в самом дальнем углу зала.
— Не выйдете?
Нервное напряжение внезапно разрядилось, когда Надеждин крикнул:
— Читайте стихи, Владимир Владимирович! Читайте стихи!
Это был голос друга: враги обычно, обращаясь к Маяковскому, называли его только по фамилии.
Маяковский прошелся по сцене, испытующе оглядывая слушателей, закурил, откашлялся. Первое же стихотворение, прочитанное им, встретили аплодисментами.
Маленький поэт поднялся, прищурился и засеменил к выходу.
— Психопаты! — крикнул он у двери. — Совсем ошалели со своим Маяковским!
В перерыве Надеждин стал объяснять Асе и Тане, почему Маяковского многие не понимают. Тотчас же он начал учить чтению стихов Маяковского, но вдруг махнул рукой и совсем по-мальчишески признался:
— Что-то у меня сегодня не выходит…
Но вот Маяковский снова на сцене. Очевидно, он почувствовал, что в аудитории уже не осталось врагов, и, улыбнувшись, сказал, что ему тоже надоело разговаривать и хочется почитать стихи.
Ася смотрела на этого очень высокого человека, быстро и уверенно ходившего по сцене, и сердце ее радостно билось. Как хорошо сделала Таня, взяв ее с собою на этот вечер! Асе казалось, что именно этих стихов не хватало ей в последнее время. Он читал сейчас отрывки из своей поэмы «Про это», про любовь, и Ася сразу поняла, что она все последнее время была несправедлива сама к себе: ведь любовь — не лотерея, где можно выиграть счастье. Да и нужно ли ей то маленькое счастье, которое сулила жизнь с Беркутовым? И незачем все время думать о своей неудаче, о своем горе. Ведь жизнь только еще начинается, ведь все впереди, и незачем ныть…
Маяковский читал сейчас без улыбки, без шутки. Лицо его было строго, словно он очень серьезно и деловито рассказывал о том, что мешает большому человеческому счастью. Чем дольше слушала его Ася, тем лучше понимала она, какой силой чувства живут эти стихи. Кто знает, может быть, и прав Надеждин, считая его великим поэтом… Словно угадав ее мысли, Надеждин наклонился к ней и прошептал:
— За живое берет, верно?
Ася утвердительно кивнула в ответ.
С нею бы не согласились молодые люди с растрепанными волосами, вошедшие в зал в эту минуту. Один из них был в красном жилете, в высоких шнурованных сапогах до колен и шел впереди. Остальные, одетые кто во что попало, обступили вожака. Они пришли сюда скандалить.
— Мура́! — крикнул молодой человек в красном жилете и запустил руку в свою мохнатую шевелюру с такой энергией, словно собирался вырвать все волосы. — Я же вам говорил, ребята, что он пишет хуже Пушкина и даже хуже Рюрика Рока.
— А кто такой Рюрик Рок? — с ехидным видом спросил парень, облаченный во все кожаное; на голове у него был кожаный шлем, и он все время размахивал кожаными перчатками необычайно большого размера.