Закрыв глаза, Беркутов тихо стонал, словно от физической боли, и не смотрел больше на Асю. Выпив валерьянки, он немного успокоился, потом нерешительно поднялся и, не сказав ни слова, направился к выходу. Санитар шел следом, поддерживая его за плечи.
— Что с ним случилось? — спросил врач. — Вы ему сказали что-нибудь неприятное?
Ася недоуменно посмотрела на него и протянула упавшую газету:
— По-моему, он испугался, прочитав извещение в «Правде».
— Вы это серьезно говорите? — спросил врач, надевая золотое пенсне и поднося к носу газету.
Он долго искал нужную заметку и наконец, найдя извещение Центральной Контрольной Комиссии, перечел два раза.
— Пожалуй, вы правы, — медленно, словно никак не приходили на ум нужные слова, проговорил врач. — Он вообще чем-то напуган, должно быть его мучат воспоминания. Так бывает всегда, если в прошлом есть тайна и человек боится, что ее неизбежно обнаружат…
— Мне тоже кажется, что он боится своего прошлого, — ответила Ася. — У него был друг, точнее, собутыльник, который держал его мертвой хваткой. Он исчез недавно, после разоблачения. Его исчезновение было главной причиной несчастий моего бывшего мужа… Он из-за этого и в больницу попал…
Врач снял пенсне и близорукими, навыкате глазами посмотрел вокруг, словно боялся, что Беркутов вернулся и теперь подслушивает разговор.
— Как вы все-таки решили поступить со своими семейными делами?
— Они уже решены, — твердо ответила Ася. — Развод остается в силе, и больше я не хочу никогда видеть этого человека.
— Он будет убежден, что вы попросту струсили.
— Не все ли равно, что подумает он? Ведь я свободна в своем выборе.
— В таком случае обещаю больше не беспокоить вас.
— Очень хорошо.
Ася кивнула на прощанье и быстро вышла из комнаты. Опять донеслись до нее крики несчастного, и угрюмый швейцар снова предупредил, что нужно закрывать за собою двери.
Резкий холодный ветер ударил сразу в лицо мелкими мокрыми хлопьями снега, но Ася не чувствовала холода. С каждой минутой она ускоряла шаг, стремясь как можно дальше уйти от этого мрачного дома. «Свободна, совершенно свободна», — повторяла она вслух, впервые с такой силой испытывая радость освобождения от всего, что связывало ее с Беркутовым. Теперь уже никто и никогда не сможет ее уговаривать мириться с этим человеком, и нет ей больше дела ни до его радостей, ни до его страданий…
На следующий день Ася уехала в Москву. Оттуда после неизбежного разговора с матерью и откровенного признания отправилась на юг.
К ее радости, в вагоне оказалось совсем мало пассажиров. Она ехала одна в купе, и это было приятно: меньше всего хотелось вести пустые разговоры с незнакомыми людьми.
Она мало спала в дороге, все лежала с закрытыми глазами и думала о себе, о родителях, о Тане и ее семье, о Беркутове. Теперь, когда все нити, связывающие ее с прошлым, оборвались, она испытывала особое, ни с чем не сравнимое чувство. Ей почему-то часто вспоминалось теперь, как в ранней юности, на даче, она бегала босиком по росе, и тот пряный запах скошенного сена снова пришел на память в этом душном купе. Как давно это было! Тогда ей казалось, что жизнь свою она построит умней. Какой мечтательницей была она в юности! Даже сказочный город придумала с теремами, с замками и сторожевыми башнями. Она находила в Москве удивительные места, куда не доносился стремительный шаг нового времени, нетронутые, уцелевшие от давней старины, и легко представляла, как сама жила бы в таком тишайшем переулке…
Она ни в кого не влюблялась в юности, и вот как печально закончилась ее первая любовь — она едет на юг, в маленький тихий городок, где, может быть, пройдут ее лучшие годы. И то еще хорошо, что Дронов нашел этот выход: может статься, и там не было бы ей места…
Она подошла к окну. Уже недалеко было до цели путешествия. В просторах темной ночи освещен был только поезд, несущийся на юг. Паровоз гудел, стучали колеса, вздрагивали буфера. Они словно вели песню все на один и тот же однообразный, навязчивый мотив: тим-там, тим-там. Ася невольно стала подпевать. Вновь и вновь рождались знакомые, не раз уже повторенные ею слова поэта: «Любовь загудит, человеческая, простая». Она устала от сложности жизни, от трудностей нелепого быта, от бесконечных дум о Беркутове. Там, за черной пеленой ночи, должна начаться новая жизнь…
Паровоз вздрогнул, загудел и остановился. Тотчас бросились к выходу пассажиры: здесь был конец маршрута, дальше уже некуда ехать. Поезд въехал в тупик.
Она сошла на перрон. Носильщик, покряхтывая, взял чемоданы.
— Надолго, барышня, к нам приехали?
— Навсегда, — сказала Ася.
Через несколько дней Надеждин приехал в Москву.
Дело, по которому его вызвала Зина, оказалось гораздо сложней, чем он предполагал.
В Москве, у вокзала, возле трамвайной остановки, его ждала девочка. На ней был капор с развязанными шнурками.
— Что ты, Зинуха? — спросил удивленный Надеждин, заметив, что на одной ноге у нее — валенок, а другая обута в ботинок. — Как же ты этак вырядилась? Попросила бы маму собрать тебя.
— Мама заболела.
— Где она?