На них зашикали, и молодые люди расселись в задних рядах. Это были представители недавно созданной литературной школы, пока успевшие только выпустить манифест, отпечатанный на гектографе, и провести свое организационное собрание. На это собрание были приглашены литераторы и ученые. Самым интересным событием на вечере оказалось выступление одного прыщавого юноши, который свою речь произнес стоя на руках. Когда на руках же он пошел со сцены в зрительный зал, слушатели разбежались, и собрание было объявлено закрытым.
Появление этих безвестных, но скандальных стихотворцев заинтересовало всех. Маяковский продолжал читать с большим подъемом. Асю поразили могучие ритмы его стихов, они чувствовались с особенной силой в его чтении, и каждое слово, произнесенное им, жило во всей чистоте своего звучания.
Над притихшим залом величественно гремел голос поэта, и скандалисты, поддавшись общему настроению, ненадолго притихли. Но стоило только Маяковскому кончить чтение, как снова послышались в задних рядах их негодующие голоса.
— Все равно ваша поэзия нам непонятна! — кричали они, вскакивая с мест.
— Зато рабочие и крестьяне меня понимают, — тотчас ответил Маяковский.
— Ваши книги никто не покупает, — пропищал кто-то из скандалистов тоненьким голоском.
— Вы хотите скандала? — спросил Маяковский, надев пиджак, и подошел к самому краю эстрады. — А я хочу читать стихи. Проголосуем, товарищи, как дальше будем вести вечер. Кстати, — сказал он, обращаясь к крикунам, — среди вас есть товарищ, ходивший на руках. Чем же он пишет?
— Левой ногой, — неожиданно крикнул Надеждин, и смех прокатился по всему залу.
Проводить голосование уже не пришлось: большинство собравшихся было за Надеждина. Маяковский посмотрел на него и одобрительно сказал:
— Молодец, нашелся… Хоть острота и невысокого класса, но сказана вовремя…
Скандал был сорван, и снова загремели в зале стихи.
Но вот Маяковский прочел последние строки, и вечер был окончен. Сразу начали гасить свет в зрительном зале, и Ася, попрощавшись с Надеждиным, под руку с Таней направилась к выходу. На улице они еще раз встретили Маяковского, — он шел по обочине мостовой, высоко подняв голову, с погасшей папиросой во рту, и медленно шевелил губами, словно шептал про себя стихи.
Ася и Таня остановились и долго смотрели вслед ему.
Всю дорогу они говорили только о сегодняшнем вечере и пришли домой в самом хорошем настроении, веселые, разрумянившиеся от мороза.
— А тебя, Ася, уже давно человек дожидается, — сказал открывший дверь Степан. (В этот день он сидел дома из-за гриппа.)
— Кому я могла понадобиться? — удивилась Ася. Она села на табурет в тесной прихожей и сняла боты.
Высокий человек в латаной бекеше и меховой шапке поднялся ей навстречу со стула.
— Вы уж извините, что поздно явился. Но мне наказали обязательно повидать вас сегодня.
— По какому делу? — распахнув шубу, спросила Ася.
— А вы письмо прочтите, там все объяснено. А я уж пойду — и так долго здесь засиделся. Ехать мне далеко, через весь город…
Он ушел, кивнув головой на прощанье. Не снимая шубы, Ася поднялась во второй этаж с нераспечатанным конвертом в руках.
— Странно, кто мог его послать?
И вдруг предчувствие заставило ее побледнеть: не от бывшего ли мужа это письмо? Она распечатала конверт, и в глаза ей бросился знакомый почерк. Размашисто написанные буквы не сразу сложились в слова, и многие строки были по нескольку раз перечеркнуты.
Она протянула письмо Тане, ища у нее сочувствия и совета.
— Дело плохо, — подумав, сказала Таня, — придется с ним повидаться. К тому же есть приписка врача — очень просит тебя явиться завтра.
Рано утром Ася поехала в больницу. Трамвай шел долго, через весь город. От последней остановки нужно было пройти порядочное расстояние по узкой, протоптанной в снегу тропинке. Ася вышла к берегу Невы, увидела вмерзшие в лед пароходы, занесенные снегом сараи. Сторож в тулупе и башлыке помахал ей издали рукавицей. Замела, закрутила метель, и трудно было шагать по пустырю под резким, порывистым ветром. Ася шла быстро, немного наклонив голову, смотрела на грязноватый снег под ногами, на чахлые обледеневшие кустики, тянувшиеся вдоль дороги, и старалась ни о чем не думать, ни о чем не вспоминать — ведь самое тяжелое было еще впереди, и нельзя сейчас падать духом.
Главное здание больницы много лет назад выкрасили в желтый цвет, но краска выцвела с годами и расплылась пятнами от дождей, почернела от пыли и дыма. Окна в первом этаже были узкие и маленькие, как бойницы в сторожевых башнях. Ася с трудом открыла тяжелую дверь и оказалась в мрачном, полутемном вестибюле. Коренастый мужчина с широченными плечами и подслеповатыми глазками встретил неласково и громоподобным голосом предупредил, что дверь за собой следует закрывать плотней — швейцаров теперь нет, и надо помнить об этом.
— А вам кого надо? — спросил он. — Сегодня день неприемный…
— Меня врач вызвал…