Сегодня нас с Бурковым вызвал Афонин, интересовался, как идут дела с коммуной. Я сказал, что мне организация коммуны не нравится и что надо снова переходить на старую систему работы: кто больше работает, тот больше и зарабатывает. А с дележкой заработка ничего путного не получится. Нельзя всем зарабатывать поровну, это понижает заинтересованность рабочих. Я добавил, что, конечно, не из жадности говорю, но тут вмешался в разговор Бурков. Он стал меня упрекать, что прибедняюсь. При чем тут жадность? Тут в основе здоровое чувство: чем больше ты вложил в дело своих знаний и сил, тем больше ты и должен получать. Он показал нам свои подсчеты, и мы поняли, что получка будет на этот раз невеселой. На самом деле, глупо, что у нас с Бурковым вычтут из зарплаты прогулы Пашки Костромитинова, Маторина и Любезнова, а они получат деньги за эти дни наравне с нами. Так можно только покровительствовать прогульщикам.
Сегодня в чугунолитейной произошел очень тяжелый случай. Один из новых рабочих прогулял две недели, а на пятнадцатый день как ни в чем не бывало явился на работу. Мастер не пустил его в цех. Он стал с ним спорить, но ничего не добился. Он ушел с завода, а через час вернулся вдрызг пьяный и стал опять приставать к мастеру. Тот стал его выводить, а он вдруг вынул нож и ударил прямо в сердце. Бедняга сразу же умер. Преступника, конечно, арестовали, но осиротевшей семье от этого не легче. Выяснили, что убийца — деревенский кулак, бежавший в город. Я сегодня подумал, не кулак ли и наш новенький слесарь, Маторин? Насчет Любезнова Бурков уже выяснил: он, оказывается, бывшая шпана, а родом с нашего переулка. Вырос без отца, и это сказывается на его поведении. Лучше бы, конечно, от него освободиться, но за последние дни он стал держаться лучше, и мы с Бурковым решили пока его не трогать…