Степан засмеялся, и Маторин зло сказал:
— Я тебя знаю, ты всякому самоуправству заводила! Ты и Бурковым командуешь! Разве я не вижу? Я, брат мой, все вижу! Сам пьешь, да втихую, под подушкой. Думаешь, что на тебя управы нет? А насчет моего питья не лезь, я свое дело знаю, и все тут.
Он нагнулся, поднял пустую бутылку, положил ее в карман и нагло посмотрел на Нюру Поталину.
— Будешь еще жаловаться — вздую, когда вокруг заступников не будет. Подлиза, вчера так приставала к Чижову, что стыдно было со стороны. И еще царапается, волосы рвет. А только дал в ответ, сразу завизжала.
— Ну, ты не очень-то своей силой хвастайся, — отозвался Степан.
— А что ты мне сделаешь? — выступая вперед и распрямляя плечи, спросил Маторин, но не успел он сделать шагу, как уже лежал на полу, опрокинутый навзничь Степаном.
Надеждин сразу бросился к Степану, схватил его и громко сказал:
— Нельзя серьезные споры решать дракой!
— А чего он ко мне лезет? — оправдывался Степан. — Только попусту стращает.
Маторин поднялся и сразу же направился к выходу, даже не обернувшись.
Надеждин выпустил Степана и строго спросил:
— Есть у меня сила в руках?
— Ничего себе, есть, — ответил Степан. — Здорово зажал меня, я даже удивился. Ростом против меня не вышел, а крепкий…
— Вот видишь. А я ведь только в детстве дрался. Со времени совершеннолетия никого не ударил. Стыдно взрослому человеку такими глупостями заниматься. Ну, хорошо, ты сильнее Маторина и справишься с ним. А если нападешь на человека, который сильнее тебя? Разве он будет прав, если изобьет тебя?
— Это еще, положим, не так легко.
— Ничего, сможешь еще нарваться на такого — так разукрасит, что домой будет стыдно показаться. Время кулачного права прошло. Маторина можно разоблачить и без драки.
— А как вы его изобразите? — заинтересовался Бурков.
— Нарисуем его с пустой посудиной в руке, а другой рукой он будет размахивать и угрожать девушке. Под рисунком сделаем подпись: «Не отдам бутылку, за нее плачено. А хошь — и в морду дам».
— Интересно, — сказал Степан, — хорошо бы ее завтра же и вывесить.
— Завтра принесу перед работой.
— Вот он злиться будет! — заметил Бурков.
— Позлится и перестанет…
Нюра отошла в сторонку и одиноко стояла, прислушиваясь к разговору. Надеждин с участием посмотрел на эту смелую девушку, не побоявшуюся пьяного парня.
— Что же ты, Нюра, от нас отошла? — спросил он.
— Они же мне не рады. Маторин, тот по грубости по морде ударил, а эти… — и она заплакала снова, — в душу норовят, да больней.
— Правда это? — спросил Надеждин, обращаясь к Степану.
— Как сказать… — начал было Степан, отводя взгляд от строгих, правдивых глаз Надеждина. — Не без этого.
— Хорошо, что хоть честно признаешь свою вину. Надо вам с Нюрой помириться. Она ведь девушка хорошая. Пошла на производство, бросив канцелярию, где жила безбедно и никто ее не обижал. И стыдно вам так подчеркивать, что вы ей не рады. Даже за одним столом обедать с ней не хотите…
— А я и не нуждаюсь, — вмешалась в разговор Нюра, — пусть без меня обедают, лишь бы на работе не обижали. Я ведь сюда не сразу из канцелярии пришла, я на курсах училась. Но ведь без практики трудно. А как увидишь, что бригадир от тебя нос воротит, так тяжело на душе станет…
— Ладно, не обижайся, — не глядя на девушку, сказал Бурков. — Буду тебе теперь помогать…
— И давно бы так! — воскликнул Надеждин. — Подайте друг другу руки, и теперь, чтобы окончательно мир закрепить, пойдем все вместе в столовую и за одним столом пообедаем.
Карикатура Надеждина имела успех. Ее повесили возле рабочего места Буркова, и во время обеденного перерыва здесь успела побывать вся тракторная. Щеки Маторина, как два хорошо поджаренных сочных битка, казались особенно большими по сравнению с крохотным носиком красно-бурого цвета и маленькими глазками. Бутылка, которую он держит в руках, стала на рисунке не обычной пустой посудиной из-под водки, а огромным сосудом в человеческий рост. Кулак же нарисован был очень маленький и совсем не страшный.
Маторин подошел к карикатуре одним из первых и пренебрежительно сказал:
— Не похоже. Степан лучше нарисовал, я у него просил даже, чтобы он на память дал, а эту и даром не взял бы.
Внимание, с которым все рассматривали карикатуру, сначала не огорчало его. Ему нравилось, что на него обращают внимание, и он не скрывал этого: значит, все-таки заметный человек, если о нем столько говорят. Но когда в столовой официантка прыснула со смеху, глядя на него, и тихонько сказала соседке, что его здорово высмеяли, он обиделся и завел серьезный разговор со Степаном.
— Это все твои штучки, — зло говорил Маторин, — проходу нет, все надо мной смеются.
— Значит, заслужил.
— Сними-ка лучше эту калькутуру.
— Ты сначала говорить правильно научись. Не калькутуру, а карикатуру.
— Тоже учитель нашелся! Я на тебя управу найду… Пока вы тут с Бурковым свои порядки наводите, рабочему человеку и жизни нет…
В конце рабочего дня он подошел к Буркову и тихо сказал:
— Можно с тобой поговорить?
— Конечно, можно…
— Только без Степана: он парень вредный и меня определенно невзлюбил.