Сегодня отличился Любезнов. Оказывается, вчера он поставил три передних полуската, хотя невооруженным глазом видно, что они погнулись, бракованные. Из-за этого тракторы не выпустили со сборки, не приняли. Стали искать виновника, и неожиданно обнаружили Любезнова. Бурков его взял в работу, а он смеется: «Ты бы не признавался, что эти тракторы прошли через нашу коммуну. Я, говорит, видел, что полускаты бракованные, но задерживать работу не хотел». Бурков стал ему объяснять, что в коммуне особенная честность нужна, а он в ответ: «При чем тут честность? Нам же надо, чтобы выработка в коммуне больше была. Ну, сейчас не повезло, тракторы вернули обратно. А если бы дело прошло, никто бы и не догадался, что брак вышел из-за нашей коммуны». Бурков говорил, что он неправильно понимает интересы производственной коммуны: дескать, нужно покрывать друг друга и друг за друга крепко держаться. Тот, кто в коммуне, — «свой», а все прочие — «чужие». Оно и понятно, что Любезнов так рассуждает: бывшая шпана. Они привыкли к такой круговой поруке…
Надеждин вернулся в Ленинград в двадцатых числах марта, в самую трудную пору жизни бригады Буркова. Опыт производственной коммуны не удался, все ходили злые, сам Бурков работал нехотя и ни с кем, кроме Степана, не разговаривал. После работы Бурков попросил Надеждина задержаться.
Надеждин взад и вперед ходил по цеху, ожидая конца рабочего дня. Он, словно впервые, разглядывал трансмиссии, с которых во множестве свисали приводные ремни. Потом его взгляд перешел к станкам. Страшная теснота! Рабочие, собравшиеся возле строгального станка, казались совсем маленькими рядом с этой громадиной. Вагонетки мчались по рельсам, нагруженные доверху корпусами, поршнями, блоками, а наверху все время находились в движении мостовые краны. К непрерывному грохоту трудно привыкнуть. Разговаривая, все время приходится кричать.
Постепенно, один за другим, останавливались станки. Застывали в высоте мостовые краны. Группами выходили из мастерской рабочие, хлопали двери, в огромное помещение клубами врывался холодный воздух.
— Я освободился, — сказал Бурков, — теперь побеседовать можно, время есть. А нам со Степаном до зарезу нужно поговорить с вами.
Степан кивком головы подтвердил слова своего бригадира.
— Что же, я рад… Оторвался от вашей жизни за время московской поездки. Но по газетам за делами мастерской следил.
— Жизнь у нас самая плохая, — сказал Бурков, — надо по-новому жить.
— Вы и сделали попытку жить по-новому. Ведь производственных коммун еще немного… Хотя, впрочем, я не принадлежу к числу их сторонников.
— А почему? — вскинул голову Бурков и с любопытством посмотрел на Надеждина.
— Видите ли, за последнее время всякие коммуны создают — и производственные, и бытовые. Хотят самыми первыми в коммунизм войти, забегают вперед, отрываются от народа. По-моему, это начинание нежизненное.
— Вот и мы с Бурковым так же думали, — воскликнул Степан. — Разве можно устраивать коммуну на производстве, когда люди еще по-разному работают? А некоторые и вовсе о деле не думают. Вот смотрите, у нас в бригаде все время прогулы, брак. Выходит, мы за лодырей работать должны? Ведь получка у всех общая, все в один котел идет, лодыри этим и пользуются. Поменьше бы де у станка стоять. А об интересах производства не думают…
— Нам дали испытательный срок две недели, — добавил Бурков. — Вот к первому апреля и будем подводить итоги. Но надо, чтобы они были раньше подведены. То есть, понимаете, чтобы ясно было сказано, что нельзя делать коммуну, если у людей еще отношение к труду не коммунистическое.
— Правильно, — сказал Надеждин, — у тебя хорошо работает голова.
— У него и руки умеют работать, — вмешался в разговор Степан.
— Самое лучшее сочетание! Настанет время, когда без среднего образования рабочему трудно будет.
— Ну, это время не скоро придет, — уверенно сказал Бурков. — Я-то обойдусь и теми знаниями, которые получил в фабзавуче. Я ведь фабзайчонок, здесь при заводе и кончал школу.