— Напрасно ты о нем так думаешь. Он не вредный, а принципиальный.
— Ну все равно, только без него поговорим.
Как и предполагал Бурков, Маторин стал просить, чтобы карикатуру сняли, и пообещал больше не прогуливать и пьяным на работу не являться.
— Ладно, — сказал Бурков, — снимем в день получки. А ты пока докажи, что можешь свое слово держать.
Но вот настал и день получки. После работы пришел в мастерскую кассир, явился главный защитник коммуны Скворцов.
Подсчитали общий заработок бригады за две недели, и все помрачнели: из-за прогулов Любезнова, Костромитинова и Маторина получка предстояла неважная.
— Ничего, — уверенно сказал Скворцов, — первый блин комом, а дальше все пойдет хорошо… Так ведь?
— Совсем не так! — с неожиданной для его спокойного характера яростью взревел Бурков. — Имей в виду: если еще дальше ты будешь тянуть канитель с коммуной, я уйду из бригады.
— Правильно, — поддержал его Степан, — и я с ним вместе.
Скворцов растерялся и тихо сказал:
— Еще посмотрим, кто как уйдет… Жадина…
— Ты мне обвинений зря не бросай. Помнишь, когда ты предлагал нам день и ночь работать и тут же, возле станков, спать, я выступал против тебя? Что ты тогда сделал? Обвинил меня в шкурничестве. Мало того, и Степана на свой тон настроил.
— Зря я тогда с ним согласился, — покаялся Степан, — он меня на бас брал, а теперь-то я вижу, чего он стоит…
В то самое время, когда на Старом механическом шла борьба между сторонниками и противниками производственной коммуны, в Ленинград приехал Григорий Колабышев. Много пережил он за последние месяцы и многому научился.
После памятных осенних дней прошлого года, когда из-за Надеждина распустили студенческую коммуну, Колабышев уже не отваживался больше выступать на партийных собраниях с громовыми речами.
С неожиданным рвением он быстро наверстывал пропущенное за годы жизни в коммуне и к весне, еще до окончания учебного года, сдал все выпускные экзамены.
Получив диплом инженера, он все-таки решил работать не по своей специальности. «Займусь строительством, — думал он. — Выучусь быстро, ведь не раз помогал отцу, когда у него были большие подряды. По крайней мере, лучше работать строителем в большом городе, чем где-нибудь на периферии. Уеду в Ленинград. Там меня никто не знает. Тем лучше».
Он поделился своими планами с Ниной Студинцовой, которая осталась жить в общежитии после переезда Колабышева на отцовскую квартиру, и, к удивлению своему, установил, что дело обстоит не так просто, как ему казалось сначала.
В своих планах будущей жизни он забыл о Студинцовой. А она никак не могла помириться с этим.
Ему казалось, что его брак, нигде не зарегистрированный, юридически не оформленный, не накладывает на него никаких обязательств. Жили вместе хорошо, поначалу были интересны друг другу, но сейчас она ему уже надоела, и он не может представить, что и дальше будет связан с нею.
— Нам надо по-хорошему разойтись, — сказал он однажды, навестив ее в грязной и неуютной комнате общежития.
— Ты думаешь? — ответила она, пытаясь причесать растрепанные, висевшие космами волосы.
— Наш брак был свободный, и нам незачем уподобляться мещанам, которые держатся за устарелый семейный уклад.
— Старо, — мрачно проговорила Студинцова.
— Что ты хочешь этим сказать?
— То, что ты слышишь.
Ее слова удивили Колабышева, и он никак не мог придумать, что ей следует сказать в ответ. Студинцова сидела на диване все в том же положении, уныло глядя на Колабышева и положив на колени большие, совсем не женские руки. Она была очень покладиста и редко возражала ему. Он не запомнил ни одной семейной ссоры… Это было, как считал он, настоящее семейное счастье. Конечно, не навсегда же они сошлись. Сейчас жизнь пойдет по-другому. Он уходит из института, ей остается заниматься еще год: она на последнем курсе. Жить будут в разных городах, и незачем связывать друг друга.
Колабышев изложил ей все это, но странно, его слова не произвели на нее никакого впечатления. Не меняя положения и вытянув длинные ноги со спустившимися чулками, она смотрела на мужа и улыбалась.
— Какая ты неряха, — брезгливо сказал Колабышев, — хоть бы чулки подтянула…
Студинцова молчала, словно и не слышала его слов. Это становилось наконец ни на что не похоже.
— Ты что же, и разговором меня не удостаиваешь?
— Болтун, — сказала она, — мне противно на тебя смотреть. Вдобавок ты еще и трус. Но разойтись не так просто, как ты думаешь.
— Мы с тобой не оформляли юридически брак.
— Это не имеет значения. Перед людьми-то мы все равно муж и жена.
— Будем всем говорить, что развелись. К тому же и детей у нас нет, ничто нас не связывает.
Она встала, потянулась, как кошка, подошла поближе и посмотрела на него сверху вниз:
— Какой ты маленький… А ведь мне казался когда-то красавцем.
— Я с тобой о серьезных вещах говорю, а ты шутишь, — сердитым голосом сказал Колабышев. — Решения надо принимать серьезные — ведь речь идет о человеческой жизни.
— Вот именно, — ответила она, — о жизни. И если хочешь серьезно говорить со мной, помни, что жить без тебя я не хочу.