Колабышев быстро шел, почти бежал по длинному коридору общежития. «Шантажистка», — повторял он про себя и с ужасом думал, что еще придется, чего доброго, увидеть ее мертвое тело на грязной кровати общежития. Как он сглупил, сойдясь с нею! Ведь тогда он не думал, что долго будет жить с нею, но Нина как-то сумела его привязать к себе, и теперь он так наказан за свое легкомыслие.
Когда он вышел на улицу, время уже приближалось к шести. Магазины были еще открыты, в освещенных электрическим светом витринах отражались огни трамваев, автомобили мчались по улицам, и все вокруг двигалось, суетилось, громыхало. Женские лица, освещенные мягким светом, чуть подрумяненные легким морозцем, казались особенно привлекательными в эти минуты.
Колабышев шел опустив голову и уныло глядя под ноги. Все яснее становилось, что нет ему места в этом веселье вечернего города. Длинная, костлявая женщина будет преследовать его, она может сегодня же ночью явиться на квартиру отца, устроить скандал, разыграть тяжелую сцену неудачного покушения на самоубийство… Надо немедленно покинуть Москву, нельзя здесь задерживаться ни на минуту! Сегодня же он уедет в Ленинград, умчится с первым поездом из города, где прошла вся его жизнь…
Незадолго до конца работы Бурков подвел к Надеждину молодого парня в длинной шинели:
— С вами один товарищ хочет познакомиться.
— С моей стороны возражений нет, — усмехнулся Надеждин.
— Тем лучше, — отозвался незнакомый парень. — Дозоров из лапповского объединения, писатель.
— Очень приятно.
— Товарищ Бурков сказал мне, что у вас имеется дневник бригады с самого дня ее основания.
— Да, ежедневно веду записи. А в те дни, когда отлучался, за меня вел дневник Степан Игнатьев.
Писатель заинтересовался:
— Это какой же Игнатьев? Не сын ли старого большевика Дмитрия Ивановича Игнатьева?
— Совершенно верно, его сын.
Писатель с интересом поглядел на Степана. Занятый работой, тот не поднял головы.
— Знаете, товарищ, я придаю огромное значение вашему дневнику…
— Вы же его еще не читали, — ответил Надеждин.
— Это неважно, мы уже наперед знаем его содержание. Ценнейший документ! И вы молодец, что занялись этим благородным делом.
— Особой своей заслуги не вижу. Просто исполняю долг газетчика.
— Не скромничайте. Мы обязательно хотим послушать ваш дневник на заседании Ленинградской ассоциации пролетарских писателей. Теперь мы и вас зачислим в состав ЛАПП.
— Вот уж не чаял, что стану писателем.
— А вы не стесняйтесь. Не боги горшки обжигают!
— Все-таки страшно.
— У нас ребята простые, им интересно послушать про жизнь рабочего класса. Вообще у нас еще мало пишут о рабочих, об их жизни, о стремлениях и мечтах.
— Дело поправимое. Пришли бы к нам на производство, засели здесь, как я, и такую бы книжищу шарахнули, что небесам стало бы жарко.
— Собираемся, да как-то со временем туго. Впрочем, приходите дня через два к нам на вечер, там и с другими товарищами познакомитесь, и потолкуем о прикреплении к заводу наших писателей.
Через два дня, точно в назначенное время, Надеждин явился на заседание ЛАПП. Иван Дозоров уже ждал его и повел по темным комнатам и переходам старинного дворца, несколько лет назад отданного журналистам. Здесь помещался Дом печати, здесь же собирались и писатели из ЛАПП.
Послушать Надеждина пришло человек пятнадцать. Сразу же открыли вечер. Надеждин сел за стол, положил перед собой толстую тетрадь в коленкоровом переплете и не торопясь начал читать.
С непривычки читал он неважно. Самые драматические моменты истории бригады звучали скучно. Может быть, дело не в скверном чтении, а сам Надеждин их плохо написал? Возможно. Он еще больше огорчился и стал читать еще хуже. Но странно, кто-то засмеялся, за ним захохотали и другие, Дозоров хмыкнул и, толкнув Надеждина в бок, прошептал:
— Здорово.
Случай, рассказанный Надеждиным, на самом деле был интересен: спор Буркова со Скворцовым из-за производственной коммуны и его неожиданное завершение заинтересовали всех.
Часу в двенадцатом ночи, когда Надеждин перевернул последнюю страницу дневника, началось обсуждение. Все хвалили прочитанное, а один даже всерьез стал доказывать, что дневник Надеждина — событие огромного значения.
Неожиданно произведенный в литераторы, Надеждин смущенно молчал.
Заседание уже закончилось, когда подошел к Надеждину молодой человек с быстрыми движениями и умными глазами, с немного хриплым голосом, и сказал:
— Знаете, слушал с огромным волнением! Просто поверить невозможно, что вы, располагая таким замечательным материалом, не пишете пьесу.
«Пьесу! — подумал Надеждин. — Я и в театре редко бываю, а он требует, чтобы я занялся драматургией».
Иван Дозоров горячо поддержал предложение молодого человека с быстрыми движениями.
— Я же говорил тебе, материал замечательный! Я бы не одну пьесу написал, а десять! Петька Орловский совершенно прав.
Втроем они вышли из Дома печати, и как-то так получилось, что незаметно подошли к ресторану.