— Кстати, надо спрыснуть сегодняшний успех, — заметил Дозоров, — такое не каждый день бывает.
— Я пью мало, а сегодня и вообще не хочется…
— Воля твоя, хоть и вовсе не пей. А мы по стаканчику выпьем за твое здоровье.
Они поднялись во второй этаж, вошли в огромный, ярко освещенный зал и сели в уголке под пальмой.
— Любимое мое место, — заметил Дозоров, — сюда приходят все мои товарищи. Я даже переписку с ними секретную веду с помощью этого редкостного экспоната.
Он разгреб пальцами землю в кадке и вытащил жестяную коробку.
— Посмотрим, вспоминают ли меня друзья.
Раскрыл коробку, и, точно, там оказалась записка. Дозоров прочел ее, скомкал, швырнул на пол:
— Черт возьми, снова Ванька денег просит…
Все мужчины были для него Ваньками, Петьками, Саньками, все женщины — Нюрками, Машками, Лизками, и с любым человеком, даже с таким малознакомым, как Надеждин, он был на «ты».
— Ну ладно, соловья баснями не кормят.
Он заказал закуску, водку и сразу же возобновил разговор о пьесе.
— Послушай-ка, — спросил Дозоров, — ты член партии?
— Да.
— Тогда нечего и разговаривать, убеждать, уговаривать. Ты как честный коммунист сам поймешь, что сейчас главный узел тяжести в драматургии.
— Может быть, и пойму, но ведь не каждый же член партии может написать пьесу. Для этого нужно еще особое дарование.
— Чепуха! Нужен материал, обязательно нужна усидчивость…
Орловский и Дозоров выпили по стопке водки, а Надеждин чокнулся с ними стаканом, в который был налит нарзан.
— Не очень хорошо, что не пьете сегодня, — с сожалением сказал Орловский, — но вам я это прощаю. А теперь поговорим о пьесе. Но сначала нужно установить несколько принципов драматургии на современном этапе.
Он облокотился на стол, откинул назад длинные волосы и, мечтательно глядя на Надеждина, воскликнул:
— Мне кажется, что надо сейчас отказаться от старого театра, уйти от той пошлости, на которую нас обрекают деятели старого искусства… Надо играть не героя, а свое отношение к нему.
— Как вы сказали? — переспросил Надеждин.
— Ну, понимаете, вы не можете оставаться на позициях объективизма. Скажем, вам дают роль Плюшкина. Но вы-то — живой, настоящий, советский, вы — наш, вам этот Плюшкин ни в какие ворота не лезет. Тут-то и начинается новый поворот образа. Вы играете Плюшкина, но одновременно показываете зрителю, что ненавидите этого скупца, эту мразь человеческую, это ничтожество.
— Очень сложно. Я, поверьте, все еще ничего не понимаю.
— Ну и ладно, — засмеялся Орловский, — пишите как бог на душу положит, а мы уж сами придумаем какой-нибудь фокус.
Он смеялся, открывая два ряда молочно-белых зубов, и восторженно заметил:
— До чего вы мне нравитесь, прямо сказать невозможно! Замечательный вы человек.
— Ничего парнишка, — подтвердил захмелевший Дозоров. — Ты знаешь, ребята тебя на заводе очень полюбили, мне об этом Бурков говорил.
— Не ведаю, за какие заслуги.
— За простоту.
Надеждин хотел было распрощаться и уйти, но Орловский запротестовал:
— Как хотите, а не отпущу вас, пока не договоримся окончательно о пьесе. Вам обязательно надо написать драму.
Дозоров тотчас же вынул записную книжку, вечное перо и сказал самым решительным тоном:
— Сейчас же составим план пьесы по актам. Тогда тебе легче будет писать ее. Понимаешь, не боги горшки обжигают.
Это была его любимая фраза, насчет богов, он повторял ее кстати и некстати, за серьезным разговором и в шутливой беседе.
Надеждину казалось, что писать пьесу — дело сложное, но он не осмелился возражать литературным авторитетам — так внушителен был Дозоров и так смело написал он на листке бумаги: «Акт первый».
Вообще все получалось как-то странно: план пьесы составляли Дозоров и Орловский, а он, Надеждин, оставался в стороне. Его лишь изредка спрашивали об обязанностях, которые несли отдельные члены бригады.
«Неужто так именно и пишутся пьесы? — раздумывал Надеждин. — По-моему, это чепуха какая-то. Но ведь они люди опытные. Орловский небось — руководитель театра, я его фамилию и раньше в печати встречал. Да и Дозоров, кажется, тоже известный человек… Но только почему же именно я должен пьесу писать? Я ж этого не умею делать. Ну, там фельетон разделать еще могу, а пьесу…»
Пока он раздумывал, сомневался и внутренне отнекивался от дела, которое ему совсем чуждо, план пьесы уже был составлен, и Дозоров весело сказал:
— План разработали замечательный. Теперь тебе стыдно будет, если не напишешь…
Он передал Надеждину несколько исписанных мелким почерком листков и сразу же стал прощаться. Ушел и Орловский, заявив, что пьесу нужно написать в ударном порядке. Надеждин один остался в ресторане.
«Ну и положение, — подумал он, перечитывая план. — А может быть, и на самом деле не боги горшки обжигают?»
Он решил попробовать: ведь почин — не пыток, а спрос — не убыток. К тому же, как многие журналисты, и он мечтал когда-то о писательстве.
Степан Игнатьев согласился вести дневник бригады до тех пор, пока Надеждин не кончит срочную литературную работу.