Уйдя на декаду с завода — за это время он рассчитывал написать пьесу, — Надеждин купил хлеба, колбасы, сыру, приобрел несколько толстых тетрадей, чернила, карандаши, перья, резинку и заперся на ключ в отдельной комнате общежития.
Теперь связь с внешним миром была прервана, и Надеждин спокойно смог отдаться работе.
А все-таки дело, которым он занимался теперь, оказалось неизмеримо более трудным, чем писание статей и фельетонов. Нужно было придумать, что скажут друг другу герои, как они будут действовать, для чего будут выходить на сцену и под каким предлогом уходить.
Все оказалось значительно трудней, чем думал Надеждин. Вот, скажем, он показывает совещание в бригаде, или заседание фабзавкома, или же пленум обкома комсомола. Герои пьесы сразу показываются перед зрителем. Но как им теперь уйти со сцены? Оказывается, это дело нелегкое. Ну, скажем, одного вызвали по телефону, другого послали куда-то, а остальные?
Он пыхтел с непривычки, смолил непрерывно одну самокрутку за другой, а пьеса двигалась вперед со скрипом, хоть он сидел за столом не меньше шестнадцати часов в сутки.
Но все приходит к концу, кончились и его творческие муки.
Настал день, когда он поставил точку на последней странице и поднялся из-за стола. Собрав листки и уложив их в папку для бумаг, Надеждин долго раздумывал, кому сначала прочесть свое творение. Думал, думал и решил наконец обратиться к жене Мезенцова. Хоть и неважная она артистка, а все-таки к театру имеет самое непосредственное отношение. Мезенцовы честно скажут, понравилась ли им его работа.
К несчастью, как раз в ту минуту, когда Надеждин в последний раз просматривал пьесу, явился к нему Дозоров.
— Хо-хо, грехи наши тяжкие, — сказал писатель, садясь за стол, сразу же взял рукопись и стал ее перелистывать.
— Неужели кончил? — недоверчиво спросил он.
— Только что последнюю точку поставил, — признался Надеждин.
— И как?
— Пока трудно разобраться.
— Чепуха, разберемся… Ты поскорей одевайся, и сразу же поедем к Орловскому.
Через час они были уже в общежитии, где жил вместе с артистами своего театра Орловский.
Режиссер выкатил из столовой старинное кресло с огромными подлокотниками и, усадив в него Надеждина, посоветовал:
— Читайте старательно, не волнуйтесь.
Трудно было следовать этому совету: каждое слово, которое произносил Надеждин, казалось ему неестественно напыщенным, слишком громозвучным. Орловский и Дозоров слушали внимательно, но никак не показывали своего отношения к прочитанному. Но вот Надеждин сказал: «Точка», — и отложил рукопись в сторону. Тотчас оба слушателя встали и бросились его тискать.
— Голуба вы моя, — восторженно говорил Орловский, — до чего же вы меня расстроили! Прямо места не нахожу. Великолепно! Чудесно! Хоть и много заседаний, а этого не замечаешь. Прямо дух захватывает!
— Хорошо, друг, хорошо, — соглашался Дозоров. — Вопросы прямо ставишь, не размазывая. За душу берешь и держишь все время.
— Завтра же будешь читать всей труппе, — сказал Орловский, — и будь спокоен: на ура примут.
— А не примут — заставим принять, — многозначительно сказал Дозоров. — Такие вещи на улице не валяются.
Они еще долго говорили Надеждину о достоинствах его пьесы, о живых образах, которые показывает он, о значительности темы.
— В общем, подавай заявление о вступлении в ЛАПП, — сказал Дозоров.
Надеждин отнекивался, но все-таки пришлось ему сесть за стол и написать заявление с просьбой принять его в ЛАПП. Дозоров прочел его, одобрительно кивнул головой и тотчас же выдал Надеждину заранее заготовленное удостоверение, в котором указывалось, что его предъявитель состоит членом драматургической секции Ленинградской ассоциации пролетарских писателей.
Так, совершенно неожиданно для самого себя, Надеждин стал писателем. По дороге домой он раз десять вынимал из кармана куртки удостоверение, подписанное Дозоровым, внимательно изучал каждую закорючку его почерка. Шутка ли сказать, писатель, да еще пролетарский. Это он-то, Надеждин Алексей Михайлович, писатель! А ведь никто и не подозревал, что у него есть талант!
Вернувшись домой, Надеждин собирался уже ложиться спать, но неожиданно его позвал дежурный, сообщил, что вызывали по очень важному делу и наказывали немедленно позвонить режиссеру театра.
Надеждин бросился к телефону.
— Ну и молодец, что позвонил, — гудел в трубку Орловский. — Не можете ли сейчас же приехать? Очень важное дело к вам.
Пришлось спешить — время было уже позднее, и последние трамваи уходили в парк. Надеждин не понимал, почему так срочно вызывает его Орловский, и это еще больше волновало.
Орловский радостно встретил его в коридоре.
— Ну и молодец. Что называется, скор на ногу.
Надеждин смущенно улыбался:
— Не понимаю только, по какому делу я понадобился?
— А все связано с пьесой. Вы вот что, скажите откровенно…
С таинственным видом Орловский спросил:
— Вы баб любите?
Надеждин поморщился: вряд ли стоило из-за такого вопроса беспокоить его среди ночи. Он откровенно сказал об этом Орловскому, но тот только засмеялся в ответ: