— Ты что, драматургом стал? Пьесы пишешь? — спросил Узин и расхохотался. — А мы-то в редакции не обнаруживали у тебя никаких литературных талантов.
Надеждин поморщился:
— Черт его знает, что еще выйдет из моей пьесы. Пока хвастать рано.
— Хвалю за скромность. Как у тебя работа идет на заводе?
— Да вот оторвался немного от ребят, сочинениями занялся…
Узин укоризненно покачал головой.
— Боюсь, даром время потеряешь…
— Все может быть… Ну а ты-то какими судьбами оказался в Ленинграде?
Узин, приплясывая, прошел по комнате и радостно сообщил:
— Редактор послал меня Максима Горького встретить.
— Что ты говоришь?! — воскликнул изумленный Надеждин. — Разве он в Ленинграде?
— Плохим ты стал газетчиком, с тех пор как занялся писанием пьес. Новостями не интересуешься!
Оказывается, на днях Горький приезжает в Ленинград, и Узин прибыл сюда заранее, чтобы написать очерк о встречах писателя с ленинградцами. Надеждин должен помочь Узину.
— Придется тебе свою пьесу на время отложить, — сказал Узин, вручив Надеждину письменное распоряжение Елина. — Займешься газетными делами…
Напившись чаю, они поехали прежде всего в Ленсовет, где, очевидно, уже имелись сведения о предстоящем приезде Горького.
Доро́гой Надеждин сказал:
— А знаешь, сначала мы с тобой поедем в Европейскую гостиницу. Там скажут, забронирован ли для Алексея Максимовича номер. После этого нам все яснее станет. А оттуда уже в Ленсовет…
— Хорошо придумано, — обрадовался Узин, — узнаю старого коня по следу его копыт! А я-то думал, что ты уже отвык от журналистской работы.
В Европейской гостинице им сказали, что номера для Горького и его спутников забронированы и что Алексея Максимовича ждут в Ленинграде завтра. В Ленсовете эти сведения подтвердили, и Узин сразу же принял решение:
— Я встречу его на вокзале, а ты поедешь в Малую Вишеру. Если удастся, там с ним и побеседуешь. А если даже побеседовать тебе не удастся, все-таки кое-какой материал раздобудешь. Сразу вернешься в Питер и расскажешь мне, а я использую для очерка.
— Жить будешь у меня?
— Что ты! Постараюсь устроиться в Европейской, где остановится Алексей Максимович. Там легче собрать материал для очерка. Кстати, как мой костюм? Хорош? Из заграничного материала — у моряков купил! — хвастливо добавил Узин и стал смотреться в зеркало.
— Я в костюмах плохо разбираюсь, — признался Надеждин.
— Оно и видно, — сказал Узин, критически разглядывая узкий пиджак Надеждина, его слишком широкие брюки и немодные, тупоносые ботинки. — Зря не обращаешь внимания на свой туалет. Журналисту надо хорошо одеваться: ведь он встречается с самыми разными людьми.
— Я больше имею дело с заводскими ребятами, они моими костюмами не интересуются, — ответил Надеждин, впервые обратив внимание на необычайно яркий галстук Узина. — С таким галстуком, как у тебя, я бы ходить стеснялся.
Узин самодовольно посмотрел на свое отражение в зеркале и ответил:
— Нечего нам с тобой препираться. Тебе уже пора уезжать. С вокзала прямо приходи ко мне в гостиницу, а я тем временем начну очерк с лирических описаний Ленинграда. Город очень хорош теперь. Жалею только, что кончились белые ночи. Я бы прекрасно их обыграл в рассказе о встрече Алексея Максимовича ленинградцами.
Узин был живым воплощением всего, что не любил в газете Надеждин, которому особенно не нравилась размашистость его фельетонов и высокопарность изложения. Сам Надеждин писал всегда просто, по-деловому, экономил место на третьей полосе, где обычно помещались его заметки рядом с корреспонденциями с мест, и в шутку называл Узина газетным барином. В его присутствии Надеждин всегда испытывал смущение, и теперь даже рад был его поручению: лучше уехать, чем шататься с ним вместе по городу и выслушивать бесконечные поучения.
Вечером он сел в поезд, идущий в Малую Вишеру, и прибыл на маленький грязный вокзал поздно ночью. В станционном ресторане не было ничего, кроме пива и свиного сала. Не было и хлеба. «Не пришла машина с хлебозавода», — объяснила буфетчица, разбитная бабенка лет сорока с малиновой наколкой на пышных черных волосах.
Рано утром поезд подошел к перрону. Надеждин очутился в одном из первых вагонов. Проводник постоял на ступеньке с развернутым зеленым флажком до первого семафора и потом, притворив дверь, закурил. Здесь же, в тамбуре, стоял и Надеждин, старательно скручивая козью ножку.
— А вы кто такой? — спросил проводник.
— Газетный корреспондент, — ответил Надеждин. — Меня направили встречать Алексея Максимовича в поезде, да вот не знаю, к сожалению, в каком он вагоне.
Проводник проверил документы Надеждина и доверительно сообщил:
— Он в первом вагоне едет, но туда нет проходу. Начальник поезда запер дверь на ключ и никого не велел пускать: он так и предполагал, что кто-нибудь из газетных корреспондентов в Малой Вишере сядет.
— Значит, мне не удастся повидать Алексея Максимовича до Ленинграда? Выходит, зря я ехал в эту самую Малую Вишеру?
Проводник подумал, почесал затылок, выпустил еще много колечек табачного дыма.