— Я сейчас же поеду в гостиницу, наведу справки. А ты-то материал у Алексея Максимовича взял? Познакомился с ним?
— Нет.
— Почему? — начальственным тоном спросил Узин. — Другие корреспонденты не подпускали?
— Там вообще не было корреспондентов.
— Что же тебе помешало выполнить редакционное задание?
— Видишь ли, Алексей Максимович устал от нашего брата. Уж очень мы ему докучали в последнее время. Один хороший человек посоветовал мне не беспокоить Горького.
Узин расхохотался:
— И ты последовал этому совету? Узнаю, как говорят юмористы, почерк твоего поведения. И очень он мне не нравится.
В гостинице Узин очинил десяток карандашей, уложил в портфель несколько редакционных блокнотов, повертелся возле зеркала, приводя в порядок свою шевелюру, и начальственным тоном отдал приказание:
— Ты пока что посиди в номере и попытайся привести в систему свои наблюдения. Тем временем я проникну к Горькому и сразу займусь очерком. Сегодня же по телефону передам в Москву.
Он вышел из номера, а Надеждин сел за узкий стол, большую часть которого занимал огромный письменный прибор, и начал запись своих дорожных впечатлений. Работа сначала шла плохо, но потом он увлекся, мысленно увидел голубые внимательные глаза Горького и с них именно начал свой очерк. Он писал о любопытстве великого художника к жизни, об этих удивительных глазах, вбирающих в себя все богатство мира сего… Лиха беда начало, и он, как казалось ему, быстро заполнил редакционный блокнот мелкими, но очень четкими буквами.
— Как? Ты еще не кончил? — спросил Узин, швыряя на кровать блокноты и карандаши. — А я уже видел Алексея Максимовича и беседовал с ним.
К самому носу Надеждина поднес он книгу Горького «Мать» и с гордостью сказал:
— Даже получил от него автограф на память. Вот, посмотри, — он ткнул пальцем в надпись на первой странице: «Товарищу Узину от автора». — Узнаешь руку Горького? То-то… Теперь я с этой книгой… Шутка ли? А ты за это время нацарапал что-нибудь?
Надеждин с трудом сдерживался, чтобы не вспылить — еще неприятней стал ему Узин, размахивающий книжкой, которую собирался использовать для своего преуспеяния.
— Так… интересно, — сказал Узин, взяв из рук Надеждина блокнот. — Пригодится для моего очерка, а начало просто хорошо. Даже не ожидал от тебя. Насчет глаз — удачно.
Он не поблагодарил Надеждина за работу, сделанную для очерка, который будет подписан одной фамилией Узина, и весело сказал со своей обычной бесцеремонностью:
— Больше мне ничего от тебя не надо. Остальным я сам займусь… Можешь уезжать на свою заставу и заниматься тем, чем душеньке угодно.
Только приехал Надеждин в общежитие, и сразу же его позвали к телефону. Иван Дозоров басил в трубку:
— Приезжай завтра утром в Дом печати. У нас в ЛАПП важное совещание. И захвати рукопись пьесы — хочу почитать…
В назначенное время Надеждин приехал в Дом печати. В больших комнатах никого не было, и только в сторожке удалось ему разыскать Дозорова, как всегда облаченного в военный костюм. Надвинув на лоб козырек фуражки, Дозоров играл в шашки. Надеждину он обрадовался:
— Молодец. Аккуратист. На тебя можно положиться. Ты погоди немного. Я только другу намажу…
Но его партнера — здешнего швейцара — не страшили эти угрозы, и он ехидно похихикивал, зажав в кулаке реденькую бороденку:
— Цыплят по осени считают…
Он слыл здесь лучшим игроком и блестяще доказал через несколько минут свое искусство, заперев сразу шесть шашек Дозорова.
— Молодец! — воскликнул Дозоров и подбросил вверх фуражку. — Сорвал все мои планы! Но я не обидчив и первый тебя поздравляю.
Несмотря на свою горячность, Дозоров отличался добродушным характером. В его записной книжке значились фамилии многих знаменитых и вовсе не известных людей, объединенных по самым неожиданным признакам. Были там разделы: «умнейшие люди Ленинграда», «доморощенные философы», «крохоборы» и много других. Швейцар был сегодня впервые включен в отдел «умельцы», — там значились уже пожарный, прославившийся игрой на бильярде, и кочегар, не знавший соперников на городошном поле.
— Ну что ж, Надеждин, теперь займемся нашими делами, — сказал Дозоров и повел журналиста в комнату, где помещалось правление ЛАПП. Там, сев на низкий диван с круто выступающими пружинами, он сказал строго:
— Пьесы не вижу.
Надеждин протянул ему завернутую в газетную бумагу рукопись, и Дозоров прикинул ее на руке:
— Не очень тяжела… А вот недавно я здорово раскритиковал одного романиста. Убедительная критика получилась — весы помогли.
Рассказ об этом случае Надеждин уже слышал на собрании ЛАПП: один плодовитый беллетрист принес на заседание свое новое произведение и требовал немедленно дать отзыв о нем. Он положил на стол очень толстую рукопись и самодовольно воскликнул: «Теперь я писатель с весом, написал эпохальную книгу!» Услышав эти хвастливые слова, Дозоров рассмеялся и сразу вышел из комнаты. Вернулся он минут через пять, держа в руке безмен.
— Семь фунтов! — воскликнул он. — Действительно, ничего не скажешь, рукопись тяжелая… Весит больше, чем «Война и мир».