Все писатели долго смеялись, и автору пришлось уйти с собрания: уже никто не мог отнестись к его произведению всерьез.
— Орловский моей пьесой не очень доволен, — признался Надеждин. — Говорит, что женщин маловато.
— Чепуха, — решительно возразил Дозоров, — он с такими же критериями подошел и к моей драме. Просто заботится о своих артистках. Им-де ролей нет. Но не может же пролетарская литература руководствоваться такими соображениями. У нас сейчас главное — производственная драма, а не личная жизнь человека. Конечно, если бы мы интересовались семейными идиллиями, женские роли нашлись бы. Но ведь у нас свое, особое задание. Ты не грусти, за пьесу я буду драться, а уж со мной связываться никому не советую. Тут почище придумаю историю, чем с безменом…
Он засмеялся, вернул рукопись Надеждину и не допускающим возражений тоном добавил:
— Я-то тебя не из-за пьесы вызвал. Сегодня в пять часов явишься в Европейскую гостиницу. У нас встреча с Горьким.
Надеждин смутился:
— Удобно ли мне-то быть с вами? Ведь я еще совсем начинающий.
— Раз я говорю, значит, удобно. Мы все — еще литературная молодежь. Именно поэтому Алексей Максимович и согласился встретиться с нами. Маститых он давно знает, а к нам с особым интересом приглядывается. Ну, чего ты задумался? Не робей, воробей, поднесут — сразу пей! Понимаешь, к чему это сказано? Народная мудрость: зовут — значит, нечего отказываться. Пока ты свободен, а к пяти часам приходи. Сбор — в вестибюле гостиницы.
Гуськом шли они по коридору. У Дозорова была странная раскачивающаяся походка, — так же всегда ходил паренек из бригады Буркова, бывший матрос Пашка Костромитинов. Словно по шаткой палубе корабля, шел Дозоров по коридору первого этажа. Надеждин замыкал шествие.
У открытой двери Дозоров остановился, оглядел свою команду и решительно вошел в большую темную комнату, где и днем горели электрические лампочки. Здесь было много стульев, и Надеждин заметил, что все они заняты. С видимым неудовольствием ожидающие смотрели на лапповцев. Это, впрочем, не смутило Дозорова. Открыв приотворенную дверь, он сразу же вошел в смежную комнату.
Минуты через две он вернулся и громогласно сообщил:
— Сейчас Алексей Максимович примет нас вне очереди.
В это самое мгновение со стула, стоявшего возле окна, поднялся Узин и бросился к Надеждину.
— А ты каким образом оказался здесь?
— Я пришел с писателями из ЛАПП, — растерянно ответил Надеждин.
— Ты? Писатель? — рассмеялся Узин. — С какого же времени? С тех пор, как пишешь пьесу?
Дозоров сразу же вмешался в разговор:
— А вам нечего смеяться! Написали бы такую пьесу, как Надеждин, тоже были бы с нами.
— Он написал пьесу! — покатываясь со смеху, говорил Узин и с издевкой посматривал на Надеждина. — Замечательное сочинение! Артистки, конечно, будут драться за роли в этой драме!
Горький сидел за большим столом, заваленным рукописями и книгами, и весело смотрел на вошедших. Взгляд голубых внимательных глаз скользнул по Надеждину, и несколько секунд Горький разглядывал этого невысокого широкоплечего человека с растрепанными волосами, словно вспоминая, где его видел впервые. Надеждин потупился и боялся пошевелиться под этим пристальным взглядом, и все в комнате тоже начали обращать на него внимание, но в это время, на счастье, заговорил Дозоров:
— Вот, Алексей Максимович, притащил всех наших ребят. Остальные не смогли прийти — заняты на производстве. Да и из этих большинство — производственники.
— Очень хорошо, — мягко округляя слова, проговорил Горький. — Рад познакомиться с вами, товарищи.
— Мы тоже очень рады, — быстро, словно боясь, что его перебьют, сказал молоденький паренек с круглым веснушчатым лицом и узкими глазами.
Надеждин тяжело чувствовал себя в эти минуты. Когда Дозоров предложил ему написать пьесу, он не отнесся к новому для него делу с должной серьезностью, а теперь, увидев Горького, понял, какую огромную ответственность принял на себя, взяв билет члена Ленинградской ассоциации пролетарских писателей. Что же это такое? Писатель Надеждин — и рядом писатель Горький! Надеждин почувствовал себя самозванцем и окончательно сник… А тем временем один из рабочих ребят звонким, высоким голосом уже читал свои стихи и Алексей Максимович внимательно слушал его, держа в руках дымящуюся сигарету.
Стихи были странные, и не только потому, что очень плохие и безграмотные, — звучали в них иностранные имена и названия, которые без особой уверенности, краснея, выговаривал паренек. Когда он сел, Горький улыбнулся и постучал костяшками пальцев по столу.
— Вы не удивляйтесь, Алексей Максимович, — сказал Дозоров, — у наших ребят это часто бывает, пишут они о том, чего не видели. Окружающее почему-то им неинтересным кажется, и вот рождаются стихи о таких краях, где они никогда не были и не будут.
— Это еще как сказать, — возразил паренек, — вот пойду служить на флот и стану участником заграничных походов.