— Вы пойдите поспите пока, — предложил проводник, — а перед Любанью я вас разбужу, вы и пройдете к начальнику поезда.
Поспать не удалось — проводник явился за ним еще задолго до Любани.
— Вас начальник поезда к себе просит…
Надеждин тотчас спрыгнул на пол, быстро оделся и направился за проводником в соседний вагон. Молодой железнодорожник с десятком значков на карманах форменной тужурки весело сказал:
— Значит, для газеты будете описывать приезд Алексея Максимовича? Вы и про наш поезд упомянуть не забудьте! А я вам по секрету одну важную новость сообщу. Поимейте в виду, что Алексей Максимович не хочет парадной встречи в Ленинграде — очень уж ему опостылели торжественные речи, и решил он сойти с нашего поезда в Любани, а оттуда ехать в Ленинград на дачном. Понятно?
— Большое вам спасибо…
— Да не в спасибо дело, — махнул рукой начальник поезда. — Заботимся мы об Алексее Максимовиче. Вы уж ему, пожалуйста, не надоедайте расспросами. Лучше издали приглядывайтесь. Ну, конечно, сядете в один с ним вагон, но с разговорами не приставайте. Ему хочется самому понаблюдать за людьми, не открывая, кто он, а вы ему помешаете.
— Ну, Горькому-то вряд ли удастся остаться неузнанным, все с самого детства его по портретам знают…
— Это верно, но уж очень неожиданным будет его появление в дачном поезде. И узнают, да не догадаются.
Надеждин согласился с ним, пообещал не надоедать Алексею Максимовичу и знакомства с ним не завязывать.
В Любани он вышел на перрон и сразу же увидел Горького.
Вместе с несколькими сопровождающими его людьми Горький направился к другой платформе, где уже стоял дачный поезд, который через полчаса пойдет в Ленинград. Надеждин шел вдоль перрона, стараясь не обращать на себя внимания, но Горький заметил его, и Надеждина удивил взгляд голубых глаз Алексея Максимовича: с любопытством почти детским оглядывали они и людей, суетливо толкавшихся у билетных касс, и двух подвыпивших любанских обывателей, в обнимку ходивших по перрону, и молочницу с огромными бидонами, и босоногую девочку, вышедшую к поезду с корзиной семечек. У Горького был веселый, озорной взгляд, словно у школьника, только что убежавшего со скучного урока, и Надеждин благодарно подумал о начальнике поезда, давшем хороший совет…
«Конечно, стыдно было бы сейчас приставать к Алексею Максимовичу со стандартными вопросами. Ведь он рад, что избавился от докучливых корреспондентов, и сейчас с любопытством наблюдает за людьми, толпящимися на этой станции. И наверно, видит в каждом из них такое, чего нам никак не удалось бы рассмотреть. Ведь глаз художника улавливает малейшую мелочь, скрытую от обыкновенного человека…»
Поезд вскоре тронулся. Теперь на перроне оставалось совсем немного людей. Горький еще раз прошелся по перрону, потом остановился возле газетного киоска и закурил сигарету. Сделав две затяжки, он закашлялся надсадным стариковским кашлем, лицо его побагровело, шляпа немного сбилась набок, и Надеждин вспомнил, что именно из-за болезни легких Алексей Максимович живет за границей.
«Хоть бы дождя не было, — подумал Надеждин, — а то начнет моросить, так уж до вечера… После итальянского воздуха такая мокрядь ни к чему…» Горький вдруг решительно пошел к вагону для курящих. Следом за ним, потупясь, делая вид, что не узнает великого писателя, шел Надеждин.
Вагон был уже переполнен, но пассажиры потеснились и освободили на скамейке место для высокого сутулого пассажира в широкополой шляпе. Никто не догадался, что это — Горький. Его спутникам пришлось стоять. Надеждин видел только спину Горького.
Под Ленинградом в вагон набралось так много пассажиров, что Надеждин оказался оттесненным в самый дальний угол. Когда ему удалось выйти на платформу, Горького там уже не было. Досадуя, Надеждин отправился на поиски Узина. Всего вероятней, что тот ждет прихода поезда где-нибудь поблизости. Так и оказалось. В пустом ресторанном зале загрустивший Узин медленно осушал пузатый графин. В руках у него была сегодняшняя вечерняя газета, и он внимательно перечитывал ту полосу, на которой обычно печатали уголовную хронику.
— Скучаешь? — спросил Надеждин.
— Очень грустно, — признался Узин, — весь день сегодня был какой-то неудачный. Проснулся в семь часов и сразу же поехал на вокзал. С тех пор здесь и маюсь. Все поезда московские встретил, а Горького нет и нет. И главное — ведь выехал он из Москвы. Это точно установлено. Газетчики его встречали, писатели с цветами пришли. Никто понять не может, что случилось. Все уже разошлись, а я все-таки остался и жду.
— А ведь Горький приехал, — сказал Надеждин, усаживаясь рядом с Узиным.
— Что ты говоришь?! Быть не может.
— Только что я видел его. Мы в одном дачном поезде ехали из Любани. Он нарочно хотел избежать торжественной встречи.
— Где же он сейчас? — взволнованно спросил Узин. — Черт возьми, мы все прозевали! Будем теперь посмешищем в глазах читателя. Прозевать его приезд… Это же ни на что не похоже! Официант! — беспокойно крикнул он седоусому старику с салфеткой в руках. — Давайте счет…
Расплатившись, он сказал Надеждину: