Правда, теперь, после встречи с Горьким, все чаще пробуждалось в нем одно не выразимое словами чувство. Ему казалось, что вся затея с пьесой — зряшная, что его уговорили заняться литературой против его воли, что ничего из этой блажи Дозорова не выйдет.
Не напрасно ли он согласился стать драматургом? Да и есть ли у него дарование? Он перечитал пьесу и остался очень ею недоволен. Герои говорят какие-то ненастоящие слова, монологи длинны, диалоги бесцветны. Но может быть, Дозоров прав, и в уединении, вдалеке от завода, он напишет пьесу по-новому? К тому же на заводе ждут ее, ребята прочитали о ней заметку в газете и теперь интересуются, уже три раза предлагали устроить читку. Он, конечно, побаивается выступить перед ними, но ведь все равно отчитаться в работе придется…
Отступать было невозможно, и он стал готовиться к отъезду. Как раз в это время встретил он Мезенцова и подробно поведал о своих писательских злоключениях. Мезенцов близко принял к сердцу его огорчения.
— Может быть, Дозоров и прав. Надо уехать куда-нибудь, поработать там еще и, если ничего не выйдет, найти в себе смелость отказаться от надежды, что станешь Островским или Грибоедовым.
— Таких честолюбивых надежд я никогда не питал. Просто хотелось рассказать о замечательных наших ребятах из ударной бригады.
— Это можно и в очерке сделать, — заметил Мезенцов, — на то ты и журналист. Газета всегда бы напечатала твой очерк. Так что ты не хитри: все-таки надеялся стать писателем.
Надеждин попытался было ему возразить, но сам почувствовал правоту Мезенцова и замолчал. Невеселым было его раздумье. Он понял, что переживает теперь переломное время. Почти у каждого журналиста бывает в жизни такая пора. Ему вдруг начинает казаться, что истинное его призвание — литература, а не газета. Тогда-то и рождаются грандиозные замыслы: один губит уйму времени на работу над пьесой, другой ночами пишет роман, третий выкуривает еженощно огромное количество папирос за сочинением рассказов. Смотришь, и появляются потом анонсы о спектаклях, извещения о выходе романов, критические разборы рассказов. Но слава оказывается недолговечной. Пьеса после двух или трех представлений снимается с репертуара, роман забывают, ругательные отзывы сыплются со всех сторон на новоявленного новеллиста. Счастлив тот, кто вовремя одумается и спокойно вернется к своей будничной, ежедневной работе, поняв, что литература требует не только честного служения, но и какого-то, хоть самого маленького, дарования. Надеждин уже начинал понимать, что именно дарования литературного у него нет. Самое трудное для него — выдумка. За долгие годы газетной работы привыкший к совершенной точности и добросовестности, он больше всего затруднялся, когда необходимо было дать волю фантазии…
Он мысленно представил, как извивается сейчас в Москве, в редакции, Узин, рассказывая о появлении Надеждина в делегации начинающих писателей, направлявшейся к Горькому, и сам засмеялся — действительно, очень смешно…
— Что тебя развеселило? — спросил Мезенцов.
— Потом расскажу, когда вернусь.
— А куда же ты хочешь направиться теперь?
— Пока еще не решил, но, наверно, послушаюсь совета Дозорова, махну куда-нибудь на юг.
— Но куда именно?
Надеждин развел руками:
— Куда глаза глядят.
— Зачем же так-то, — сказал Мезенцов. — Я тебе посоветую, куда стоит поехать. Езжай-ка ты в Энск — чудесное место, глушь страшная. И, главное, есть с кем поговорить: там сейчас Ася Прозоровская.
— Ты серьезно говоришь?
— Конечно! Ты разве не знаешь о ее последних неприятностях?
— Понятия не имею.
— С тех пор как мы ее с Беркутовым разводили, много ей пришлось пережить.
Мезенцов рассказал ему и о болезни Беркутова, и об изгнании Аси из института, и о перемене в настроениях Дронова, и о музее в Энске, где сейчас работает Ася.
Надеждин оживился и с неожиданной веселостью сказал:
— Чудная идея! Сейчас же пойду за билетом…
— Погоди, не спеши. Хочу тебе посоветовать прочесть свою пьесу Асе. Она ведь тоже когда-то увлекалась литературой, писала стихи — и неплохие. Так что в твоих писаниях она разберется, женщина умная…
В тот же вечер Надеждин уехал из Ленинграда. Ему не хотелось останавливаться в Москве: тогда пришлось бы зайти в редакцию и там выслушать немало насмешек от Узина и его приятелей. Лучше ехать в Энск через Одессу. Оттуда на пароходе Надеждин доберется до Крыма, из Джанкоя поездом до Мелитополя, а от Мелитополя до Энска не больше трехсот километров, и всегда можно рассчитывать на попутный транспорт. К тому же и вещей у него с собою нет…
Никто не провожал его на вокзал, никто не пожелал счастливого пути. В одиночестве Надеждин выпил рюмку водки, съел порцию сосисок с неизменной тушеной капустой и занял свое место в поезде еще задолго до отправления. Через час он уже спал, и, пожалуй, впервые за много времени ему удалось отдохнуть по-настоящему в этом переполненном и шумном вагоне. В Одессе Надеждин не стал задерживаться, в тот же день достал билет на уходящий вечером пароход и вскоре был у берегов Крыма.