Он скрутил самокрутку, закурил, выпустил в сторону несколько клубов табачного дыма и закашлялся. Ася пошла в купе переодеться, и Надеждин остался один у окна. Пролетающие за окном вагона степные просторы; маленькие станции, мимо которых поезд проходил не останавливаясь; палисады, где высокие мальвы с нежными цветами раскачивались на ветру; босоногие дети, выбегающие навстречу на тихих разъездах, — все казалось Надеждину сегодня необыкновенно красивым и привлекательным.
Поезд уходил все дальше на север. Скоро начался дождь. Низкое, набухшее, словно губка, небо обволокли серо-свинцовые тучи. Крупные капли блестели на окнах и быстро расплывались по стеклу. Вернулась Ася, стала рядом, и они долго стояли молча у окна, прислушиваясь к монотонному пению колес, к шуму дождя, к пронзительным свисткам паровоза. Но вот кончился дождь, и радостно было увидеть ярко сиявшее солнце над простором полей. Запах разогретой травы врывался в окна — горьковатое, чуть пряное дыхание южного лета… Надеждин не смел взглянуть на Асю, а она молчала и думала о чем-то своем, и ему вдруг ясно представилась вся нелепость сегодняшнего поступка. Впрочем, Надеждин ничего не ждал больше от своей многострадальной пьесы. К нему вернулось былое уменье смотреть на себя со стороны. Какой он, собственно говоря, драматург? Населить рукопись манекенами, заставить их говорить суконным языком скучные вещи может всякий. Но оживить людей не каждому дано. Он легкомысленно поступил, поддавшись уговорам Ивана Дозорова. Писать пьесу чуть ли не по партийному заданию… Да мыслимо ли это? И какими испуганными глазами смотрел на него взбалмошный Орловский во время ночного разговора. «Любите ли вы женщин?» — спросил режиссер. Какой странный вопрос… Если бы Орловский видел Надеждина сейчас, рядом с Асей, он не задал бы его.
— О чем вы думаете сейчас, Надеждин? — спросила Ася, высунув из окна маленькую сильную руку с голубыми жилками навстречу ветру.
— О том, что я написал очень дрянное произведение, — чистосердечно сознался он.
Ася покраснела, но ничего не сказала в защиту разруганной самим Надеждиным пьесы.
— Я сразу почувствовал, что вам она не понравилась. Когда я читал, вы все время смотрели в сторону, словно боялись встретиться взглядом со мной. А потом задремали… Я ведь все заметил, хоть и не отрывал глаз от рукописи. Так, только искоса посмотришь, и сразу видишь, что вы смертельно скучаете…
Ася стояла совсем близко к нему, он чувствовал ее свежее дыхание, видел косы, уложенные коронкой, и маленькое розовое ухо с едва заметным проколом в мочке: в последнем классе школы нашла на нее блажь, и она целую зиму носила серьги с жемчужными подвесками. Он смотрел на нее удивленными глазами, словно видел ее впервые, и не мог наглядеться, и только тяжело вздыхал, будто подымался в гору.
— Пожалуй, вы правильно критикуете себя, — сказала Ася и отошла от окна. — Самая главная беда, что пьеса ваша очень скучна.
— Наконец-то вы сказали свое мнение о ней.
— И, кроме того, знаете, она удивительно нехудожественна. Ваша пьеса кажется докладом в лицах. Сразу видно, что вы не мыслите образами.
Надеждин перебил ее и сказал:
— Я с вами согласен. Но о том, что писал ее, не жалею: теперь навсегда излечен от художественных поисков. Разъезжая по стране, видел много интересного, многое сам испытал в жизни, — но рассказать об этом никогда не сумею. А казалось, стоит только взяться за перо — и все оживет…
— Вам и жалеть нечего. Ведь вы журналист — и делаете свое дело. Мне всегда казалось, что труд журналиста ничем не хуже труда писателя. Вы всегда в гуще жизни, и результаты вашего труда сказываются быстро. Скольким людям вы помогли в жизни! Ведь и я обязана вам…
Они снова вспомнили о своей первой встрече в колабышевской коммуне. Надеждин признался, что был немало удивлен, когда, войдя в комнату, увидел такую красивую девушку в объятиях Колабышева.
Ася покраснела, темные брови ее поднялись кверху, и она пригладила рукой растрепавшиеся на ветру волосы.
— Ну уж и красивая…
— Неужели вы сами никогда не смотрели на себя в зеркало? — горячо воскликнул Надеждин. — Я, знаете, не мастер говорить комплименты.
Она перевела разговор, стала рассказывать об Андрее, о том, как он вел себя после ухода из коммуны, как женился на Даше и уехал с нею в далекий тихий Успенск, где в летние месяцы работает и старый Прозоровский…
— Жена у него замечательная, от нее все наши без ума, а Андрей у нее просто под башмаком. Он человек мягкий, всегда находится под чьим-нибудь влиянием. В коммуне он во всем слушался Колабышева, а сейчас рад исполнить любое приказание жены. Занятная пара…
Надеждин вынул из портфеля объемистую рукопись и добродушно сказал:
— Значит, надо исправлять ошибку.
Одну за другой выбрасывал он в окно мелко исписанные страницы, и они быстро исчезали в невысоком рыжем кустарнике за насыпью.
— Зачем вы это делаете? — спросила Ася, схватив Надеждина за рукав. — Надо было сохранить пьесу на память.
— Нет, теперь дело уже кончено навсегда, — возразил Надеждин, мягко отстраняя руку Аси. — А я не люблю возвращаться к прошлому.