Когда исчез последний лист, Надеждин снова посмотрел на Асю и тяжело вздохнул:
— На операцию надо решаться сразу, не откладывая надолго. Теперь уже никогда не буду увлекаться искусством. Это — болезнь опасная. Отдашь годы, а ничего не выйдет, и станешь обозленным неудачником, каких я видел немало.
Ася стояла по-прежнему рядом, у окна, и Надеждин чувствовал тепло ее плеча, и розовое маленькое ухо с проколотой мочкой было совсем близко от него, и он не шевелился, боясь каждого неосторожного движения.
— А вы не печальтесь, — сказала Ася, немного отодвинувшись. — Когда-нибудь напишете еще книгу о людях, которых знали, и она будет жить долго…
— Наоборот, я нисколько не огорчен, мне даже странно, что мог столько времени потратить попусту, жить без любимого дела. На заводе-то за Старой заставой ждут меня ребята… Снова впрягусь в газету, буду печатать заметки по двадцать строк о заводских делах, ругаться с редактором, спорить с товарищами… Немного времени пройдет, и забуду о пьесе… — Он помолчал и тихо сказал, почти прошептал, глядя на тоненькую, как паутинка, складочку у ее рта: — А вообще-то я рад, что Иван Дозоров заставил меня писать пьесу. Ведь без этой затеи я не встретился бы с вами.
Словно не слыша его, Ася воскликнула:
— Смотрите, мы, кажется, подъезжаем к большой станции!..
Поезд замедлил ход. На узком и длинном перроне шел торг, горланили женщины в пестрых платках, босоногие ребятишки подносили к вагонам бутылки с молоком и кринки с варенцом, и пассажиры уже запасались продуктами на дорогу. Вслед за другими спрыгнул на насыпь и Надеждин. Когда поезд тронулся, он вернулся в вагон с жареной курицей, с буханкой черного хлеба и с огромным букетом полевых васильков.
— Это вам, — сказал Надеждин, протягивая цветы Асе, — я почему-то подумал, что они очень пойдут к вашим голубым глазам.
Ася строго посмотрела на него, но букет взяла.
— Вы становитесь слишком чувствительным, и мне это не нравится.
Больше он уже не заговаривал о ее глазах.
Аграфену Игнатьевну предупредили телеграммой о приезде Аси, и уже задолго до прихода поезда она была на вокзале. Она ходила по перрону с независимым и гордым видом, в легком летнем платье, высокая и худая, в старомодной шляпке, из-под которой выбивалась растрепавшаяся на виске прядь седых волос. В руках она держала букет пахучих золотисто-желтых лилий: ведь встречала любимую и несчастливую в замужестве дочь… Далекий южный городок, где работала Ася, казался Аграфене Игнатьевне мрачным захолустьем. Там, в угрюмой тишине провинциальных улиц, проходят лучшие Асины годы, и никто не знает, когда удастся ей вернуться в родной дом. Комнату дочери Аграфена Игнатьевна убирала каждое утро, словно ежедневно надеялась на возвращение Аси.
Долго ходила она по перрону, прижимая к груди пахучий букет и разглядывая встречающих, — там было немало старух с такими же цветами, как у нее, но все эти женщины сильно подались с годами, обрюзгли, расплылись и чем-то стали похожи на хлопотливых наседок, а она, Аграфена Игнатьевна, совсем не сутулится, только светлые глаза выцвели и стали казаться совсем прозрачными…
Паровоз вздыхал и отдувался, словно выбился из сил, и вдруг, выпустив клубы пара, замолчал и остановился. Встречающие тотчас же бросились к вагонам. Аграфена Игнатьевна сразу увидела Асю, стоявшую на площадке. Какие-то юркие молодые люди оттеснили Аграфену Игнатьевну, и еле удалось ей пробиться к дочери. Впопыхах она и не заметила, что в этой давке потеряла цветы, и ужасно огорчилась.
— Ничего, мама, мне хорошие цветы купил в дороге Надеждин, — сказала Ася, обнимая мать, и протянула ей букет полевых васильков.
Надеждин? Аграфена Игнатьевна вспомнила молодого человека с острым, внимательным взглядом и растрепанными волосами, помогавшего им во время неприятностей с Андреем и с колабышевской коммуной, и удивленно взглянула на дочь. А Надеждин уже стоял возле с тяжелым чемоданом и протягивал руку:
— Очень рад снова видеть вас.
Ну, она-то, пожалуй, не рада, а изумлена. Как оказался он в одном поезде с Асей? Неужели едет с нею еще из Энска? И как попал он туда? Ухаживает за ее дочерью? Нет, эту мысль Аграфена Игнатьевна сразу отогнала: уж очень неподходящая получилась бы пара, если бы Ася вышла замуж за Надеждина.
Пока извозчик лениво подгонял еле трусившую лошадь, Аграфена Игнатьевна внимательно разглядывала Асю и по каким-то неуловимым, но ясным для матери приметам поняла, что ни о каком увлечении тут и речи быть не может. Легко установить, что Надеждин влюблен. Но Ася, ее умница Ася, внимания особого на него не обращает. Вежлива, предупредительна, благодарит за компанию в пути… Нет, не огорчит она больше родителей, не сделает необдуманного шага!
И все же, как только Надеждин с ними распрощался, Аграфена Игнатьевна спросила дочь:
— Как надо понимать ваше совместное путешествие, Ася?
— Он случайно оказался в Энске, вот и приехал вместе со мной.
— А что же он там делал?
Ася вздохнула: