Мне сообщили, что приезжает на завод делегация немецких рабочих. Я, конечно, очень заинтересовался — и вдруг узнаю, что меня назначили сопровождающим. Я съездил домой, переоделся и днем приехал в гостиницу, где они остановились. Меня познакомили с ними, и особенно мне понравился один паренек невысокого роста, похожий на Буркова, но, видать, гораздо его сильнее, по имени Генрих Оттокорн. Он знает несколько русских слов, и мы с ним кое-как объяснились без помощи переводчика. Днем мы осматривали завод, а потом он заявил, что хочет провести со мною вечер. Руководитель делегации сказал мне, что отпускает Оттокорна со мной, но просит потом его привести в гостиницу часам к двенадцати: ведь все-таки он — иностранец, и ему в незнакомом городе одному трудно придется.
Во время обеденного перерыва мы зашли к нам на завод, и я познакомил его с ребятами из нашей бригады. Он всех нас удивил, сказал, что Нюрка Поталина у нас хорошенькая. Мне как-то невдомек было это раньше, я поглядел на нее внимательней — и согласился.
Потом Оттокорн предложил нам испытать физическую силу разными упражнениями, и я всех победил, а Оттокорн оказался вторым и очень меня хвалил. Но я его одолел с трудом и решил каждый день упражняться с Бурковым, — а то ведь он оказался слабоват.
Когда обеденный перерыв кончился, мы сели с Оттокорном в трамвай и поехали в центр. Где мы только не побывали за этот день! Есть что посмотреть в Ленинграде!..
Мне понравилось, что Оттокорн — парень развитой и всем интересуется.
Поговорили мы с ним и о политическом положении. Он говорит, что в Германии сейчас сильными стали фашисты. Я об их программе мало знал, и он рассказал мне про их бандитские дела. Они клянутся со всем миром разделаться — с Россией, с Англией, с Францией, Америкой, а пока воюют с собственным рабочим классом. Оттокорн сказал, что его старшего брата — коммуниста, который состоит в Союзе красных фронтовиков, они недавно ранили. Правда, тот в долгу не остался…
Я крепко задумался и говорю Оттокорну:
— Вы там, у себя, их, ребята, слишком не распускайте! Покажите им силу немецкого рабочего класса.
Оттокорн согласился, на том мы разговор о фашистах закончили, ведь говорить нам было трудно; Оттокорн сказал мне, что он знает только двести русских слов — перед отъездом в Советский Союз специально подсчитывал…
Мы с ним сговорились, что будем переписываться и в порядке соревнования станем изучать языки: он — русский, а я — немецкий. Я ведь тоже сотни три слов по-немецки помню из того, что в школе проходил, — мы с Оттокорном вечером за пивом специально проверяли.
Расстались мы с ним друзьями, и ребята теперь надо мною смеются, говорят, что я дипломатом стал.
Но я им объяснил, что это — не дипломатия, а дружба с зарубежными братьями по классу, и тут никакой дипломатии быть не может…