В середине двадцатых годов в узком переулке между Арбатом и Пречистенкой, в бывшем барском особняке с бесчисленными лесенками, переходами и антресолями помещалась редакция небольшой газеты. Второй этаж был отдан областному тресту, а в первом этаже в маленьких темных комнатах разместились секретари, заведующие отделами, литературные правщики, машинистки, фотографы. Только у редактора Елина был просторный и хорошо обставленный кабинет, всем же прочим приходилось работать в страшной тесноте, и между ними часто разгорались споры. Лишь один сотрудник не требовал ни постоянного места, ни письменного стола, ни даже стула. С тех пор как Елин принял его на работу, не было и двух дней в месяц, когда Надеждин находился в Москве. Вечно он в разъездах.
Алексей Михайлович Надеждин слыл в редакции человеком безотказным. Жил он на окраине. Редакционные курьеры хорошо знали дорогу к его дому: не раз, бывало, приходилось им по ночам мчаться в Сокольники и стучаться в окна хибарки, стоявшей у самого парка. Тотчас же зажигался свет, распахивалось окно, и веснушчатое лицо расплывалось в дружеской улыбке.
— Вас редактор вызывает. Наверно, снова в дорогу. И никогда-то они вам ни отдыха не дадут, ни покоя, — говорила сердобольная курьерша. — Очень вы уж добрые, на все согласные. Недаром над вами подсмеиваются, безотказным зовут. Сегодня хотели послать Бенедиктова, а он пошел к редактору, плакался, жаловался, что жена заболела, и на вас указал. Надеждин-де дорогу любит… И здоровье у него железное.
Человек с железным здоровьем кашлял со сна, скручивал самодельную папироску, укладывал в тощий портфельчик блокноты, карандаши, смену белья, зубную щетку, мыло и дорожный письменный прибор, подаренный товарищем по гражданской войне.
— Что ж, я готов. Час-то который? — весело спрашивал он.
Час, как обычно оказывалось, был очень поздний, а утром Надеждин уже лежал на верхней полке дальнего почтового поезда…
Из длительных командировок Надеждин возвращался в Москву усталый, похудевший, небритый, а заметка, которую он должен был написать, укладывалась в сто или полтораста строк. На редакционных совещаниях его хвалили за оперативность, и снова через день-другой он собирался в дальнюю дорогу. Так проходили недели, месяцы, годы.
Юность свою Надеждин провел в армии, воевал на Восточном фронте, после ранения его направили на юг, он снова был ранен под Перекопом и лечился в маленьком курортном городке, где стоял его кавалерийский полк. В этом городке он женился на машинистке полкового штаба.
Ольга Германовна была старше Надеждина, лучше, чем он, понимала людей. Когда после демобилизации он стал работать в газете, Ольга Германовна вместе с мужем переехала в Москву и подыскала ту самую комнату в Сокольниках, где и теперь жил Надеждин.
В позапрошлую зиму жена простудилась, проболела две недели и умерла. Родственников у Надеждина не было, после смерти родителей он остался сиротой на девятом году, и вот теперь снова одинок…
Ольга Германовна умела все делать так легко, что человек, живущий с нею рядом, не замечал ее труда. Она шла по жизни быстрой и легкой походкой, улыбка никогда не сходила с ее губ, казалось — и во сне она улыбается. Такою и помнил ее Надеждин. Глубоко жила она в его сердце; он и подумать не мог о новой женитьбе. В комнате вся мебель была расставлена так, как разместила Ольга Германовна когда-то, и с портрета, висевшего на стене, она смотрела на Надеждина добрыми глазами.
Соседкой Надеждина была молодая портниха, женщина тихая и работящая. Ее десятилетняя дочка Зина привязалась к журналисту, и он шутя называл девочку своей секретаршей. Уезжая, он отдавал Зине ключ от своей комнаты, и всю почту, которая приходила на его имя, Зина складывала аккуратными стопками на письменном столе. Если в отсутствие Надеждина приезжали в Москву его приятели и земляки, Зина рассказывала им, где теперь находится безотказный корреспондент.
Соседка привыкла к его постоянным разъездам и называла его неугомонной душой. Но нынешней осенью Алексей Михайлович засиделся в редакции. Строились новые предприятия в Москве, и газете поручили обстоятельно освещать столичную жизнь. Вместо дальних странствий начались для Надеждина бесконечные поездки в трамваях и пешие хождения по московским пригородам.
Но и теперь Надеждин не имел своего места в редакции. Поздним сентябрьским вечером тысяча девятьсот двадцать восьмого года в отделе хроники никого не было. Сотрудники ушли на совещание, и Надеждин сидел за чужим столом, отложив в сторону блокнот. Редакционное задание на завтра уже получено, но почему-то не хотелось уходить из теплой маленькой комнаты, пропахшей клеем, типографской краской и табачным дымом, который непрестанно выпускал кольцами Надеждин, любивший смолить самокрутки из очень крепкого табака.
В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошел высокий благообразный старик в смазных сапогах. Он внимательно посмотрел на Надеждина, но решил, должно быть, что этот парень с растрепанными волосами ничего путного ему сказать не сможет, покачал головой и вышел.