— Вы несогласны со мной? — удивился Елин.
— Я бы статью напечатал…
— Но вы-то ведь пока что не редактор газеты.
— Что же, у меня есть свое мнение о материале.
— Ну, знаете ли, не такая уж важная персона ваш старик, чтобы печатать его обращение к москвичам.
— Можно к письму отнестись иначе. Вот вы в последние месяцы каждый день посылаете меня на новые московские и пригородные стройки. Я описываю все, что там происходит. Но мы до сих пор мало объясняем, для чего это строится.
Редактор недоуменно пожал плечами.
— Что же вы предлагаете?
— Я думаю, что важно пропагандировать идею нашего строительства. Все это строится для народа, и не только для москвичей, а для всех советских граждан.
Редактору не хотелось спорить.
— Значит, вы считаете, что я неправ? — недовольным тоном спросил он.
— Я думаю, что такие письма полезны для воспитания наших людей. Простые люди, приехавшие из далеких областей, рассказывают о Москве с любовью и гордостью. Их письма найдут широкий отклик среди рабочих-строителей.
— Ладно, вы меня убедили, — сказал Елин, подумав. — Сократите строк до ста и сдайте в набор для воскресного номера.
…В воскресенье сильно сокращенная и основательно выправленная статья была напечатана, а в понедельник в редакцию пришел старик, взял десяток номеров газеты и с волнением посмотрел на свою подпись. «Маркелов Иринарх Андреевич», — несколько раз повторил он с восторгом, сам не веря своему счастью.
— Большое вам спасибо, уважаемый! — сказал он, на прощанье Надеждину. — Попадете по служебному делу в наши края, не поленитесь ко мне в сад завернуть. Я вам, можно сказать, удивительные вещи покажу. А за помощь вашу — спасибо. Очень хотелось мне, приезжему, поведать народу, как мы Москву любим…
Старик почти теми же словами выразил свою мысль, что и Надеждин, и это было особенно приятно журналисту.
Вечером на партийном собрании в типографии наборщики очень расхваливали статью Маркелова. Редактор согласился с ними, а после собрания вызвал Надеждина и сказал:
— Ко мне обратился на днях один студент из института. Фамилия его — Колабышев. Как будто человек дельный. Вот и хочется мне, чтобы вы побывали в общежитиях, познакомились с бытом студенческой коммуны и дали толковый материал в газету. Срок командировки — недели полторы. В редакцию пока можете не являться.
В тот самый вечер, когда редактор направлял Надеждина в институт для ознакомления со студенческой коммуной, имя Колабышева не раз было произнесено в каменном доме на Плющихе, где уже много лет жил Прозоровский.
Совершенно неожиданно приехала из Ленинграда Ася. Обрадованная Аграфена Игнатьевна в то же утро рассказала дочери о семейных делах. Андрей все еще живет в коммуне и по-прежнему избегает встречи с родителями. Аграфена Игнатьевна не раз заставала Тимофея Николаевича в послеобеденные часы в комнате Андрея. Старик сидел за столом сына, перебирал его бумаги, и низко-низко склонялась седая голова над клеенчатыми тетрадями.
Аграфена Игнатьевна призналась дочери, что недавно решилась все-таки навестить Андрея. Ничего не сказав мужу, она пошла к дому, где помещались студенческие общежития. Квартира, которую занимала коммуна, выходила окнами в сквер. Аграфена Игнатьевна села на скамеечку и, поджидая сына, начала приглядываться ко всем людям, выходящим из парадного подъезда. Прошло около часа, а Андрея все не было. Тогда, отчаявшись, Аграфена Игнатьевна поднялась на четвертый этаж. С обеих сторон выходили в длинный коридор двери, но как узнать ту комнату, в которой живет Андрей?
Подумав, Аграфена Игнатьевна открыла узкую дверь. В большой комнате за круглым столом сидел обнаженный до пояса мужчина и разбирал телефонный аппарат. Работа, видно, не спорилась, и он отчаянно чертыхался, постукивая пальцами по каким-то металлическим предметам. Услышав шаги, полуголый человек не обернулся. Когда же перепуганная Аграфена Игнатьевна попятилась от двери, хозяин комнаты встал из-за стола и спросил, грозно посмотрев на незнакомую пожилую женщину:
— А вам, бабушка, что здесь нужно?
Аграфена Игнатьевна пролепетала что-то насчет своего сына, которого хочет повидать хоть ненадолго.
— Вы знаете, кто я? — спросил хозяин комнаты.
Аграфена Игнатьевна призналась, что впервые видит его.
— Я — Колабышев! — не без гордости заявил он. — Знаю, старухи проклинают меня. Сынков и дочек их я переманил в коммуну. А чего ж вы хотите? Обмещанить их с юношеских лет? Превратить в обывателей? Старая семья распадается, отношения между людьми складываются по-новому, тот, кто тащит назад…
Аграфена Игнатьевна не слышала его дальнейших слов — с необычной для нее быстротой она сбежала по лестнице. И, нечего скрывать, по улице она тоже шла быстро — все казалось, будто гонится за ней тот, полуголый, и кричит вдогонку.
…Ася сперва смеялась, а потом обняла мать, и долго просидели они в темноте, тесно прижавшись друг к другу.
— Знаешь, мама, я сама пойду к Андрею. А если Колабышев вздумает мне мешать, я с ним поговорю как следует…
— Что ты, Ася! Я бывалая, и то растерялась. По-моему, от него можно всякой гадости ожидать…