— А как он все-таки выглядит?
— Не помню… И сейчас еще мутит, как только о нем подумаю.
— Узнаю, непременно узнаю!
Назавтра утром, в десятом часу, Ася стала собираться, надела широкое темное пальто и, поправив волосы перед зеркалом, вышла из дому.
Не спеша шла она по московским улицам. Желтая и багряная листва деревьев под сеткой дождя казалась еще нарядней; всюду, куда ни посмотришь, — строительные леса; нет уже многих ветхих домов, памятных Асе с детства.
На Смоленском рынке обычная толчея. Тяжело ступали по булыжной мостовой громадные битюги с разноцветными ленточками, вплетенными в длинные гривы. Ломовые извозчики в брезентовых плащах поддразнивали шофера забуксовавшей машины. Баба в красном платке подошла к Асе, шепотом спросила: «Кур не купишь по дешевке? У меня их четыре десятка».
Ася решила обойти рынок стороной и пошла по переулкам.
Аграфена Игнатьевна довольно точно описала, где следует искать коммуну. Ася поднялась по грязной лестнице на четвертый этаж.
Остановившись перед узкой дверью, Ася нерешительно приоткрыла ее.
— Войдите, — отозвался хрипловатый, но не лишенный приятности голос.
Ася вошла и чуть не вскрикнула от удивления: за круглым столом сидел полуголый мужчина и изо всех сил стучал пальцами по какому-то металлическому предмету.
Ася в смущении повернулась к двери.
— Почему вы уходите, интересная гражданка? — насмешливо спросил Колабышев, швыряя на пол не поддававшуюся ремонту деталь телефонного аппарата.
— Не могу же я разговаривать с неодетым мужчиной.
— Это легко исправить, — все с той же усмешкой сказал Колабышев. — Хотите — здесь, хотите — в коридоре подождите, высокомерный товарищ…
— Я пока выйду.
— Отлично.
Ждать пришлось недолго. Минуты через две Колабышев открыл дверь.
— Ну вот, — сказал он, застегивая пуговицы рубахи с очень высоким воротом. — Специально для вас на все пуговицы, как дипломат во время приема. Да вы садитесь, не бойтесь.
Ася села на краешек стула. Колабышев придвинул облезлое кожаное кресло поближе, усевшись поудобней, закурил. Выпуская мелкие колечки дыма, он самоуверенно сказал:
— Я, знаете, всегда рад интересным встречам.
— Почему вы заранее решили, что наша встреча будет именно такой? Ведь вы меня видите впервые…
Так вот он какой, враг их семьи… Он, пожалуй, недурен собой и чувствует это — во всей его повадке уверенность человека, привыкшего нравиться женщинам. На загорелом лице ни морщинки, губы чувственные, такого цвета, словно по ним провели кармином, а глаза очень большие и красивые.
Колабышев искоса посмотрел на Асю и, должно быть, остался доволен ею. Недаром же он сразу назвал ее интересной гражданкой.
— Рад познакомиться с вами, — сказал Колабышев. — Вы из нашего института?
— Нет.
— Очень жаль.
— Мой отец тоже жалеет, что я не пошла по его специальности.
— Слушать родителей только потому, что они родители, — пошлость, — назидательно сказал Колабышев. — Впрочем, простите, кто ваш отец?
— Профессор Прозоровский, Тимофей Николаевич.
— Прозоровский… — Колабышев покачал головой и вздохнул. — Значит, вы сестра Андрея?
— Да. И хочу повидать брата.
— Его сейчас нет дома. Он пошел с моей женой похлопотать о дровах для коммуны: готовимся к зиме.
— Я подожду брата.
— Он скоро будет. К тому же и мы с вами продолжим наш занятный разговор.
— Пока он еще не очень занятен.
— Вы сами виноваты, — многозначительно сказал Колабышев. Он встал, заложил руки за спину и, крупными быстрыми шагами прохаживаясь от стены к стене, сказал: — Бьюсь об заклад, что вы станете убеждать Андрея вернуться домой. В общем, постараетесь сделать так, чтобы рассорить его с коммуной.
— Ссорить его ни с кем не собираюсь, но думаю, что он безобразно ведет себя. Уйти из дому, скрываться от матери… Нет, вы сами посудите… Разве он хорошо поступает?
— И не хорошо и не плохо, — подумав, ответил Колабышев. — Он взрослый человек и может самостоятельно принимать решения о своей будущей судьбе.
— Андрюша теперь все делает так, как вам хочется…
— Вы преувеличиваете мое влияние, — возразил Колабышев. — Вольному воля, а спасенному, извините за выражение, рай… Андрею в коммуне не нравится?
— Если он хоть немного любит родителей, то вернется домой.
— Далась же вам семья! А я считаю, что семья вообще делает человека бескрылым.
— Тысячи лет люди думали иначе.
— Мало ли что делали люди тысячи лет? Прошлое нам не указ.
Он ходил по комнате раскачиваясь, словно ботинки у него были на пружинах, и все время размахивал руками, будто хотел кого-то поймать.
Подойдя к Асе, Колабышев сел в кресло и укоризненно сказал:
— Пришли по такому важному делу, а духами попрыскаться не позабыли. Так ведь, интересная гражданка?
— А вам-то какое дело до моих духов? — зло спросила она. Ей не хотелось продолжать разговор. Замолчал и Колабышев. Ася не могла придумать, как следует поступить теперь. Она и смотреть на Колабышева не решалась. Была в его взгляде бесцеремонность человека, привыкшего навязывать людям свою волю.
Он еще ближе придвинул кресло к Асиному стулу и долго молчал, не сводя с нее глаз. Вдруг с неожиданной быстротой и стремительностью Колабышев обнял ее.