— Вы с ума сошли! — закричала Ася, пытаясь высвободиться из объятий Колабышева, но он еще крепче прижимал ее к себе. Ася изо всех сил уперлась руками в его подбородок, и длинные цепкие руки чуть разжались. Тогда, собрав все силы, она оттолкнула его.
— Ах, так! — вскрикнул Колабышев и в то же мгновение обернулся к двери.
На пороге стоял невысокий веснушчатый парень и громко смеялся. Его маленькие глазки словно буравили находившихся в комнате людей, стараясь проникнуть в тайну их ссоры.
— Что вам угодно? — раздраженно закричал Колабышев, наступая на незваного гостя.
— Мне ничего не надо, — недружелюбно ответил человек с маленькими острыми глазами. — Но вы-то меня ждали.
— Кто вы такой?
— Я — корреспондент газеты Надеждин. Направлен редакцией в вашу коммуну для изучения ее опыта и, кажется, сразу же получил материал…
Колабышев хмуро сдвинул брови и, стараясь не встречаться с внимательным взглядом незнакомца, неуверенно начал:
— Вы ничего не поняли…
— А мне кажется, что все понятно, — тоже хмурясь, ответил Надеждин.
— Вы правы! — сказала Ася. — Я очень рада, что вы появились вовремя, я пришла сюда по делу, но придется уйти, ничего не выяснив. Товарищ Колабышев, очевидно, привык к вольному обращению с женщинами, а я…
Теперь, когда самое неприятное миновало, она чуть было не расплакалась и поднесла платок к покрасневшим глазам.
— Может быть, вы проводите меня до лестницы? — робко попросила Ася Надеждина. — Здесь такие страшные коридоры…
— Пожалуйста, — ответил Надеждин, с необычайной осторожностью взял Асю за худенький локоток и вместе с ней вышел из комнаты.
На лестнице Ася торопливо зашептала:
— Я здесь боюсь говорить с вами… нас могут подслушать. Очень была бы вам благодарна, если бы вечером зашли к нам… Я вам тогда кое-что расскажу о нравах этой коммуны.
Надеждин записал адрес, пообещал сегодня же побывать на Плющихе и снова вернулся в комнату Колабышева.
— Не ожидал вас еще раз увидеть… И вообще, не знаю, зачем вы пожаловали. Думал, что ушли с истеричкой, решили ее утешить, — вызывающе сказал Колабышев.
— А вы и обрадовались, что больше не приду?
— Наоборот! Я был бы огорчен…
— Тогда садитесь, побеседуем…
Надеждин сел на тот же стул, на котором только что сидела Ася. Маленькие сверлящие глазки корреспондента были так внимательны, что Колабышеву казалось, будто его собеседник и без слов, по одному взгляду, уже угадал содержание предстоящего разговора.
«Хитер, черт! — со злостью подумал Колабышев. — А я хитрее. И вида не покажу. Буду разговаривать, словно ничего не случилось».
Надеждин начал разговор так, словно не интересуется тем, что совсем еще недавно произошло в комнате. Зоркий взгляд Надеждина скользил сперва по стенам, покрытым грязными обоями; потом корреспондент стал рассматривать круглый стол, загроможденный всяким металлическим хламом; затем внимание его привлекла картина в почерневшей золоченой раме; поинтересовался он и диваном, застланным грязной дерюгой, из-под которой торчал край еще более грязной наволочки. Ничем не показав, какое впечатление произвела на него запущенная комната Колабышева, Надеждин весело проговорил:
— За положительным опытом прислал меня к вам редактор. Стало быть, не мне говорить надо, а вам. А я буду записывать.
«Ты запишешь, черт проклятый! — обозленно подумал Колабышев, но и бровью не повел, не желая показать дерзкому и, как видно, придирчивому человеку, что ничего хорошего от предстоящей беседы не ждет. — И надо же было, чтобы эта дура пришла в такое неудачное время! А следом за нею и репортеришка приплелся».
— Ну-с, — вежливо, но требовательно сказал Надеждин. — Я жду…
— С чего начать рассказ? — спросил Колабышев.
— А вы говорите все, что на ум придет.
«Тоже дурака нашел!» — негодуя, подумал Колабышев. Каждую фразу, которую он произносил вслух, он сопровождал мысленно отчаянными проклятиями. Он словно с двумя людьми беседовал: с одним, которому можно поверить все свои думы, и одновременно с другим — чужим, неприятным. «Какие у него сверлящие глаза. Кажется, что он все видит, ничего не упускает, на все успевает обратить внимание. А кто он сам такой? — подумал Колабышев. — Если до его сущности докопаться, то, может быть, такое откроется…»
Закинув ногу на ногу и внимательно разглядывая носок своего сапога, Колабышев спросил:
— Мне хочется знать, могу ли я вам все рассказывать или…
— У вас тут и тайны есть? — деловито осведомился Надеждин, перелистывая блокнот.
— Тайн у нас нет, конечно… Но мне все-таки хотелось бы знать, являетесь ли вы членом партии.
— Да. Член партии.
— А с какого года?
Надеждин постучал карандашом по блокноту и ответил:
— С двадцатого.
— Но ведь вы же совсем молодой, — удивился Колабышев.
— В Красную Армию пошел добровольцем, когда мне минуло шестнадцать лет. Тогда же и в партию вступил.
— Так, так, — сказал Колабышев, и не понять было, хвалит ли он корреспондента за его прошлое или же, в тайном недоброжелательстве, осуждает.
— Может быть, вы захотите сначала осмотреть помещение коммуны? Сейчас это особенно легко сделать. Дома никого нет, весь десяток наших товарищей в расходе.