— Как вы сказали? — переспросил Надеждин.
«Вот черт проклятый! — стиснув кулак, подумал Колабышев. — Делает вид, что самых простых слов не понимает». Но вслух, любезно улыбаясь, ответил:
— Я говорю, товарищ Надеждин, что сейчас, кроме вас и меня, никого в квартире нет. Семь членов коммуны — в командировке от института, и сейчас мы живем втроем — я, моя жена Нина Студинцова и наш молодой друг Андрей Прозоровский, брат той самой нервной девицы, которую вы встретили в моей комнате.
Надеждин хмыкнул как-то неопределенно и с непонятной веселостью проговорил:
— Да… действительно, очень нервная девушка…
«Что ты хочешь сказать своей дурацкой улыбкой?» — раздраженно подумал Колабышев и снисходительно сказал:
— Очень нервная. А братец ее — хороший парень, только еще сыроватый.
Медленно обходили они грязные, неуютные комнаты. Рядом с комнатой Колабышева жила Нина Студинцова.
«Не чувствуется, что здесь живет женщина», — подумал Надеждин, разглядывая узкую и маленькую, как каюта, комнату с давно не метенным полом, с тахтой, на которой валялась желтая подушка.
— Вы бы хоть сами убрали ее комнату, — поморщившись, сказал Надеждин, показывая на рваные чулки и сомнительной чистоты косынки, лежавшие на столе. — Ведь я посторонний человек…
С каким бы удовольствием Колабышев ударил сейчас этого брезгливого товарища! Но ничего не поделаешь… Сам вызывал репортера из газеты — самому придется и всю кашу расхлебывать.
Колабышев быстро собрал белье жены и швырнул его в ящик комода.
— Так, — снова неопределенно хмыкнул Надеждин. — Здесь, мне кажется, мы все осмотрели… Можно и в другие комнаты пройти?
В остальных комнатах он пробыл недолго, осматривал все без особого внимания, только в столовой ненадолго задержался и, сев на диван, начал свертывать цигарку.
— А здесь у вас столовая?
— Да. И в этой же комнате происходят общие собрания коммуны.
Надеждин слушал его невнимательно — с любопытством разглядывал он лежавшие на столе вскрытые конверты, — их было несколько десятков, каждый был надорван, и из каждого высовывались исписанные листки бумаги.
— Почта у вас большая, — одобрительно, как показалось Колабышеву, сказал газетчик.
— Да, жаловаться не можем. К нашим коммунарам письма идут со всех концов страны. От родителей, от друзей, ну, конечно, и деловая переписка…
— Но почему они так небрежно хранят свои письма? Может быть, старуха мать где-нибудь в Барнауле или Астрахани все глаза выплакала, пока сыну писала, а он и не думает сберечь весточку из дому.
— Я же вам сказал… — нетерпеливо ответил Колабышев. — Большинство наших товарищей в расходе и потому опоздали к началу учебного года.
— Но письма-то они могли перед отъездом спрятать.
— Я же вам говорю: когда письма пришли, наших товарищей здесь уже не было.
— Кто же в таком случае читал письма?
— У нас нет тайн друг от друга, — высокомерно сказал Колабышев, — вся переписка — общая…
Надеждин покачал головой, но ничего не ответил, и не смог понять Колабышев, как относится корреспондент к объединению личной переписки членов коммуны.
Обо всем, что могло интересовать Надеждина, было уже переговорено, и оба молчали. Колабышев, с нетерпением ждавший одобрительных слов, решился наконец нарушить молчание:
— Может быть, еще что-нибудь хотите узнать о нашей жизни?
Надеждин приподнял веки, но теперь смотрел уже не на Колабышева, а на стол, на конверты, на рваный черный ковер…
— Нет, пока ничего не нужно больше.
— Но вы не очень торопитесь?
— У меня много свободного времени…
— Тогда, может быть, подождете, пока придет моя жена с Андреем Прозоровским? Они должны быть с минуты на минуту.
— Могу подождать.
Минут через десять хлопнула входная дверь, послышались быстрые шаги, и двое — молодой синеглазый увалень в спортивном шлеме и женщина в мужской шляпе — вошли в столовую.
— Гриша! — крикнула женщина, обращаясь к Колабышеву. — Мы все обтяпали, дрова будут. — Только теперь она заметила Надеждина и, недоумевая, спросила: — Кто это?
Надеждин встал и представился.
— А! Очень приятно. Студинцова. Андрюша, знакомься, — сказала она, взяв за руку юношу и подводя его к Надеждину. — Андрей Прозоровский. Студент, член нашей коммуны.
Студинцова села рядом с корреспондентом, оправила короткую юбку и закурила, жестом опытного курильщика размяв папиросу.
На вид Студинцовой было лет двадцать семь, не больше. Высокая, очень худая, с длинным узким лицом, с коротко, по-мальчишески, остриженными каштановыми волосами, с высокими стрельчатыми бровями, с прищуренными близорукими глазами, она казалась очень слабой, но руки у нее были сильные, с длинными костлявыми пальцами.
Докурив папиросу, Студинцова поднялась. Легкое и гибкое тело ее вытянулось, словно готовясь к прыжку, и, небрежно скользнув взглядом по скучному, неразговорчивому корреспонденту, она сказала:
— Я сейчас вернусь, по телефону позвонить надо…
Она вышла из комнаты, но уже через минуту вернулась и с таинственным видом сказала Андрею Прозоровскому:
— Тебя к телефону просят. Неужели снова твоя приятельница надоедает глупыми признаниями?