Иногда товарищи-студенты собирались на квартире у Прозоровских и допоздна засиживались за самоваром, который весь вечер терпеливо подогревала то Груня, то Маша.
Однажды на такой вечеринке появился молодой рабочий, токарь с большого завода. Познакомил его со студентами Игорь, уверявший всех, что Дмитрий Иванович Игнатьев — человек замечательный и очень начитанный. Он хорошо знал переведенные на русский язык книги новейших экономистов, умел быстро схватывать существо любого спора. Особенно сдружился он с Игорем Николаевичем, и вскоре Тимофей стал замечать, что бо́льшую часть своего свободного времени брат проводит с Игнатьевым. Тимофей подозревал, что Игорь и Игнатьев встречаются в каком-то революционном кружке, более серьезном и деловитом, чем их шумная, веселая, но, по правде сказать, бестолковая и бездеятельная студенческая компания.
Прошло несколько месяцев, и Игорь признался брату, что по одному делу, о котором не имеет права ничего сказать, так как оно связано с некоторыми обязательствами, должен надолго уехать из Петербурга. В ту же ночь Игорь был арестован вместе с Игнатьевым и другими товарищами по кружку. Хорошие знакомые доверительно сообщили Тимофею Николаевичу, что в эти дни была арестована большая группа революционеров, объединенных «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса». Ходили слухи и о том, что был заключен в тюрьму и руководитель Союза Владимир Ильич Ульянов, чье имя приобрело в то время широкую известность в кругах столичной интеллигенции и среди рабочих больших петербургских заводов.
Начались трудные дни. Вот уж когда смог Тимофей Николаевич по-настоящему оценить преданную дружбу сестер Сазонтовых! Они помогали ему во всех делах, связанных с хлопотами об Игоре, и трудно было представить, как сумел бы он в ту пору обойтись без женских заботливых рук, переписывавших его деловые бумаги, без Груни и Маши, носивших книги и письма в тюрьму и ходивших по очереди на свидания с Игорем. И все-таки самое страшное было еще впереди. В тюрьме Игорь заболел воспалением легких и умер как раз в те дни, когда врачи решительно уверяли, что в здоровье больного произошла перемена к лучшему.
В ту пору Тимофей Николаевич еще лучше понял самоотверженную любовь Груни. Вскоре она стала его женой.
Маша тяжело переживала смерть Игоря. В эту пору ушла она учительствовать в школу за Старой заставой.
Игнатьев еще долго сидел в тюрьме. Однажды пришла от него весточка — приглашал он Тимофея Николаевича зайти в день, когда разрешены свидания. Тимофей Николаевич лежал больной, и врач запретил ему выходить из дому. Делать нечего, пришлось просить Машу, чтобы она хоть изредка навещала Игнатьева. Для того чтобы получить право на свидания, Маша назвалась невестой молодого токаря. Как-то неудобно было ей перед незнакомыми людьми выдавать себя за невесту человека, с которым ни разу не было сказано слова наедине, и особенно трудно было говорить ему «ты» в присутствии тюремного надзирателя. Но все-таки Игнатьев был другом Игоря, и ей казалось, что отказываться от свиданий нельзя. До поздней осени ходила она в тюрьму, встречалась там с Игнатьевым, рассказывала ему, как живут на воле, но чаще всего беседовали они о покойном Игоре.
Когда Игнатьева выслали из Петербурга, Маша почувствовала себя одинокой и очень обрадовалась, получив издалека, из затерянной в Алтайских горах деревушки, коротенькое письмецо. Игнатьев был немногословен, писал так же мало, как говорил, но и в коротеньком письме умел рассказать много. С каждым месяцем переписка становилась оживленней. Через три года, ранней весной, Игнатьев вернулся из ссылки и поселился в одном из переулков родной заставы, в маленьком доме, где родились его дед и отец, а осенью Маша сообщила сестре, что выходит замуж за Дмитрия Ивановича.
Много лет миновало с той поры. Тимофей Николаевич Прозоровский получил кафедру сперва в Петербургском университете, а потом в Москве, и в конце восемнадцатого года окончательно перебрался в столицу. Маша с мужем по-прежнему жили в родном городе, в маленьком заставском доме.
Как и в молодые годы, Дмитрий Иванович работал на Старом механическом и ни за что не хотел уходить с производства. В семейной хронике сохранилось предание, что в тысяча девятьсот двадцать первом году вызывал Игнатьева в Совнарком Владимир Ильич Ленин, знавший Дмитрия Ивановича и его отца Ивана Иннокентьевича еще по «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса». Ленин хотел назначить Игнатьева на ответственную работу в Высший Совет Народного Хозяйства, но старый токарь упросил Владимира Ильича этого назначения не утверждать и остался на заводе.
Груня и Маша давно уже стали Аграфеной и Марией Игнатьевнами. Как и в молодости, были они очень дружны, хотя и редко доводилось встречаться: семьи на руках, да и собственной работы у каждой много. Аграфена Игнатьевна, раньше бывшая спутницей мужа в его экспедициях, теперь стала секретарем редакции научного журнала, а Мария Игнатьевна, как и смолоду, учительствовала в заставской школе.