— Обед давно уже готов, а Тимофея все еще нет. Ася и Мезенцов честно признались, что хотят есть, — сказала Мария Игнатьевна, подходя к мужу. — Который час?
— Погляди на будильник. Степан перед отъездом мои часы разобрал, а собрать до сих пор не удосужился! — раздраженно ответил Дмитрий Иванович.
«И верно ведь, горе с тобой, Степа, — с огорчением подумала Мария Игнатьевна. — Ну зачем тебе понадобилось разбирать все часы в доме? Только старенький будильник удалось спрятать, не то бы из-за тебя опаздывали на работу. Что за непоседливый характер — и так с первых школьных лет…»
— Не волнуйся, Митя, — тихо сказала Мария Игнатьевна. — Наверно, Степан теперь и сам жалеет, что причинил тебе столько неприятностей.
Но, выглянув в окно, она убедилась, что Степан, забыв обо всем, играет с соседскими подростками в городки…
Взяв в руки биту, Степан внимательно ее рассмотрел, словно опасался подвоха, потом занял надлежащую позицию, прищурился и лихо свистнул. Каждый удар его вызывал восторг всех участников игры, и они глаз не сводили с высокого парня в кожаной куртке и берете.
То и дело слышались выкрики: «звезда», «колодец», «колбаса», — это новые и новые фигуры ставили в побежденном вражеском городе, и снова мелькала в воздухе меткая бита Степана.
Тимофей Николаевич Прозоровский приехал только часу в девятом, но его терпеливо ждали и за стол не садились.
— Виноват, виноват, — оправдывался Прозоровский, протирая запотелые стекла очков. — Только явился в свое учреждение, сразу заставили заседать. Вот и прозаседал почти весь праздничный день. И то еле вырвался…
Аграфена Игнатьевна упрекнула было за вечные опоздания, но Дмитрий Иванович, усмехнувшись, взял профессора под свою защиту:
— Это все по молодости лет… Старше станет — исправится…
Весело разговаривая, стали рассаживаться за столом. Один Степан был хмур и молчалив: он понимал, что недавняя беседа — лишь начало предстоящих неприятностей.
«Хоть бы скорей обед кончился, — мрачно думал он. — Того и гляди, снова затеют разговор обо мне».
Когда Ася стала собираться домой, Мезенцов сказал, что обязательно ее проводит.
В двух километрах от дома Игнатьевых на минуту останавливались дачные поезда. Добираться до станции теперь, когда уже совсем стемнело, не очень легко…
— Грязно сейчас на улице, — сказал Дмитрий Иванович. — Лужи кругом… Пусть Ася возьмет наш фонарь…
В такую темную, беззвездную ночь и в нескольких шагах трудно увидеть идущего впереди человека.
— Вот хорошо придумал дядя, что дал фонарь, — сказала Ася.
Мезенцов смотрел на нее, на ее длинный развевающийся плащ, на ее маленькие ноги, ступавшие по узкому золотому следу, отбрасываемому фонарем, и невольно вспоминал школьные годы, когда бродил с Асей по милым московским переулкам. Ася тогда была еще подростком, а он уже говорил басом и почему-то стеснялся, когда товарищи встречали его с нею, — неровня она была ему, большелобая девочка с ясными задумчивыми глазами. В ту пору они нередко ссорились. Ася обижалась — ведь он считал ее девчонкой и доводил до слез своими насмешками. Однажды она сказала с упреком:
— Если ты будешь ходить с таким видом, словно прогуливаешь ребенка, я с тобой перестану дружить.
Вскоре он уехал в Ленинград, и они не встречались, пока не пришло в позапрошлом году письмо от Аграфены Игнатьевны. Асю, оказывается, перевели на работу в один из ленинградских научно-исследовательских институтов. Как устроится дочь на новом месте? Аграфена Игнатьевна знала, что Ася — девушка самостоятельная, но непрактичная. Вот Мезенцову, по старой дружбе, и следует уделять ей побольше внимания.
Ася остановилась, взяла Мезенцова за руку, задумчиво сказала:
— Люблю поезда, встречи, прощанья… Знаешь, Никита, очень люблю жизнь…
— Это хорошо! Терпеть не могу нытиков. Последние два года я работаю на заводе, часто встречаюсь с людьми, у которых не очень-то легкая жизнь, — и никогда не слышу нытья. Ведь по-настоящему радоваться жизни можно только тогда, когда не тебе одному хорошо, когда счастливая жизнь и у окружающих тебя людей. Счастье только вдвоем — еще не настоящее счастье.
— А ты счастлив? — спросила Ася, снова останавливаясь и высоко поднимая фонарь, чтобы осветить лицо Мезенцова.
— Счастлив, — твердо и уверенно ответил он.
Навстречу, разрезая тьму холодной осенней ночи яркими, с каждым мгновением все более ослепляющими фонарями, мчался товарный поезд.
Ася любила провожать поезда и долго прислушиваться к удаляющемуся лязгу буферов и стуку колес. Она стояла, размахивая фонарем, словно сигнализируя, и в ответ ей с площадки последнего вагона замахал фонарем кондуктор.
— Должно быть, хороший он человек, этот железнодорожник, — вздохнула Ася.
— Легко же войти к тебе в доверие… Почему ты решила, что он — хороший человек?
— Неужели ты сам не понял? Ведь он никогда не узнает ни тебя, ни меня, но вот сейчас увидел вдруг, что кто-то подает ему весть о себе… Кругом темень, мрак, и он отозвался, словно узнал неизвестных друзей…
— А может быть, он решил, что это путевой обходчик?
Ася пожала плечами и замолчала. Но минуту спустя она снова спросила: