— А сам он таким дрянным тарантасом пользоваться не захотел? Что-то не то говоришь, выкручиваешься.
— Нет, папа, я не вру.
— Если он на самом деле твой товарищ — ему известно, что любую вещь, попавшую к тебе в руки, ты во мгновенье ока испортишь.
— Мотоцикл был не на ходу, я целый месяц к товарищу ходил, разбирал…
— Вот и доразбирался.
Дмитрий Иванович хмурился, и Мария Игнатьевна сразу поняла, что надо хоть на время отвлечь мужа.
— Потом с отцом поговоришь, — сказала она, взяв за руку Степана. — Я же тебе говорю: надо перевязать твою рану.
— Хорошо, мама, пойдем, — сказал сын, взглянув на суровое лицо отца: разговор на самом деле предстоит серьезный.
Минут через пятнадцать Степан вышел из дому с забинтованным лицом, на котором весело блестели светло-карие озорные глаза. Возле перевернувшегося мотоцикла стояли все соседские подростки, а знакомый шофер озадаченно покачивал головой: трудно было понять, каким образом на стареньком, плохо отремонтированном мотоцикле сумел Степан проехать от Павловска до заставы.
В другое время Степан с удовольствием дал бы все необходимые пояснения — ведь приятно похвастать и щеголеватым беретом, и новенькой кожаной курткой, и даже бинтами, но сейчас нечего об этом и думать: отец прохаживается по переулку, заложив руки за спину.
Это очень дурной признак. Степан боялся отца больше, чем кого бы то ни было на свете.
Разводя руками, словно давая понять стоявшим возле мотоцикла мальчишкам, что ему некогда, он поднял машину, прислонил ее к стене и направился к отцу.
— С теткой поздоровался? — сердито спросил Дмитрий Иванович.
— Нет, — смущенно ответил Степан.
— Сначала пойди поздоровайся, а уж потом мы с тобой побеседуем.
Пришлось возвращаться в дом, расцеловаться с теткой, поздороваться с Асей, с Мезенцовым — и все эта отняло немало времени. Дмитрий Иванович по-прежнему маленькими шажками прохаживался возле дома.
— Со всеми поздоровался?
— Со всеми.
— И не стыдно было?
— Нет, — еще раз чистосердечно признался Степан.
Отец не мог сдержать улыбки и уже не так сурово посмотрел на Степана.
— Что же случилось? Позавчера ты уехал погостить к товарищу на неделю — и вдруг возвращаешься раньше срока, да еще в таком виде…
— Я мотоцикл хотел испытать.
— И только из-за этого пустился в дорогу?
— Нет, есть дело к тебе…
— Ничего не понимаю! Тебе восемнадцать лет, немного времени пройдет — и получишь свидетельство об окончании школы второй ступени, а ведешь себя, как взбалмошный мальчишка.
— Я домой спешил, думал, что вы беспокоитесь обо мне.
— А ты полагаешь, мы с матерью не беспокоились, когда ты примчался на мотоцикле и сразу же перевернулся со своей сумасшедшей машиной?
— Но я же случайно перевернулся.
— А ты знаешь, что я накануне твоего отъезда повестку от директора школы получил?
— Конечно, знаю.
— Что же ты натворил?
— Видишь ли, папа, есть причины… — Степан замешкался и неуверенно сказал: — Я уже передумал… лучше, если потом тебе расскажу… Тут я виноват… После поговорим…
— Как хочешь. Но, надеюсь, ты ничего нечестного не сделал?
— Нет, — тотчас же ответил Степан.
— Тогда и скрывать нечего.
— Я глупость сделал, — решившись наконец дать определение своему поступку, сказал Степан.
После долгого молчания он заговорил снова:
— Хочешь посмотреть вчерашнюю «вечерку»?
Дмитрий Иванович взял газету, разгладил ее на сгибе, сел на скамью. И теперь, в пятьдесят восемь лет, читал он без очков.
Степан испытующе смотрел на отца, как человек, решившийся доверить другому тайну. На третьей странице увидел Дмитрий Иванович большой снимок. Фотограф удачно снял высокий зал, где лихо кружилось несколько танцующих пар.
Сын внимательно наблюдал за отцом, никак не предвидя того, что произойдет в следующие минуты.
— Смотри-ка… Странно… Какой-то наш однофамилец упоминается в подписи под снимком.
Степан усмехнулся и не без гордости ответил:
— Это я!
— Ты? — побагровев от гнева, крикнул Дмитрий Иванович. — Ты? Ну, знаешь, нынешний случай ни с какими твоими прежними проделками не сравним. Был бы жив твой дед, он бы тебя как следует проучил, по старинке. Да мыслимое ли дело — так себя позорить! Отдал свою фамилию для рекламы танцевальных курсов. Вот уж обрадовал!
Дмитрий Иванович зажал в кулаке седеющую бородку, как делал всегда в минуты сильного волнения, и, с укором глядя на сына, медленно проговорил:
— Значит, решил танцором стать?
— Теперь джаз в моду входит, папа. Когда на вечерах барышня приглашает, стыдно признаваться, что и шагу под музыку сделать не умеешь… Да ты и сам говорил, что смолоду дед мой был хорошим плясуном, всем заставским парням на зависть.
— Фокстрот с народной пляской сравнил? Да и дед твой, кроме пляски, еще кое-чем занимался.
— Придет время — и я займусь, — неуверенно проговорил Степан.
Снова начал накрапывать дождь, Дмитрий Иванович вошел в дом. Мария Игнатьевна поняла, что не нужно расспрашивать мужа ни о чем — придет время, сам скажет. Такой уж у него характер: пока сам не решит, ни с кем не станет советоваться. Зато уж потом без согласия жены ничего делать не будет… Но немало еще придется ждать, пока снова заговорит Дмитрий Иванович о сыне.