— Я шутя спросила, Аполлон Аполлонович! Сама знаю, что стала походить на бабу-ягу.
Романов вздохнул. Барвинок приняла вздох за выражение сочувствия, на самом же деле Романова опечалило другое: черт возьми, какое нелепое положение. Ведь он начисто забыл ее отчество… Спросить неудобно, назвать «товарищ Барвинок» — слишком официально, звать просто Палашей — странно, даже легкомысленно…
Это неприятно повлияло на дальнейший ход разговора. Романов ни разу не назвал Пелагею Барвинок по имени и угрюмо тер седые виски, жалуясь на головную боль.
— А вы знаете, что я замужем? — спросила Барвинок, сняв кольцо с правой руки.
«Мудрено, дожив до таких лет, числиться девицей», — ядовито подумал Романов, но вежливо ответил:
— Что вы говорите? И за кем?
— За Садыкиным…
Если бы Романов знал, что Палаша Барвинок теперь стала Садыкиной, он и помышлять не посмел бы о сегодняшней встрече.
Бывают в прошлом люди, которые всегда остаются молчаливым укором неправедно прожитой жизни. И боязно и горько встречаться с ними после многих лет разлуки. Именно таким человеком был для Романова Садыкин. Их связывало прошлое. Вместе они учились в институте, вместе в начале девятисотых годов участвовали в студенческом кружке, попервоначалу ставившем большие цели, одновременно были арестованы в начале тысяча девятьсот седьмого года, обоих приговорили к административной высылке в глухой уезд Приуралья. Лет десять длилось их знакомство, и, как ни странно, за это время разговорчивый и, что называется, душа нараспашку Садыкин сумел услышать немало сердечных признаний от молчаливого, угрюмого нелюдима Романова. Как хорошо было бы, если бы не происходили в прошлом эти откровенные беседы: ведь Садыкину был известен один постыдный поступок бывшего приятеля.
— Знаю, знаю, — сказал Романов совсем не то, что думал. — Симпатичный человек! Товарищ молодости.
— И он о вас тепло говорит. Но между вами будто бы вышла какая-то размолвка…
— Размолвка? — переспросил Романов. — Не помню. Мы с ним расстались друзьями.
Ему захотелось немедленно, сейчас же и уж никак не позднее сегодняшнего вечера повидаться с Садыкиным. Помнит ли Садыкин об их давних разговорах и о признаниях Романова? Или все забылось?
И зачем только он позвонил Пелагее Барвинок! Ничего в ней интересного нет, и мальчишеской блажью было это увлечение юности. Как хорошо, что он тогда не женился. Скольких трудностей в жизни он избежал только потому, что жил одиноко, ни о ком не заботясь, ни с кем близко не сходясь.
Она заметила, что Романов отвечает невпопад, думает о чем-то своем, не относящемся к застольной беседе, и обидчиво спросила:
— Не выспались, наверно? Или место плохое у вас было в вагоне?
— Очень плохое, — сказал Романов, обрадовавшись, что она сама подсказывает, как объяснить его странное поведение. На том разговор и кончился. Прощаясь, Романов пообещал нынче же вечером навестить Садыкиных.
— Только отдохните немного днем, а то и дома у нас тоже будете дремать, как теперь.
Она снова протянула руку для поцелуя. После того как Барвинок вышла из столовой, Романов еще несколько минут задержался в гардеробе, чтобы не провожать ее до трамвая.
А все-таки он с нетерпением ждал того часа, когда можно будет отправиться к Садыкиным в Лефортово. И волновался, словно в давние гимназические годы перед экзаменом, заранее обдумывая, какими словами будет уместней начать разговор. Даже перед зеркалом повертелся несколько минут, подстригая разросшуюся жесткую бороду.
Но Садыкин, оказывается, так же изменился за минувшие годы, как и Романов, — только неприятная привычка подсмеиваться над собеседником еще осталась. Взяв гостя за талию и приблизив к нему свои неподвижные, тусклые глаза, он хихикнул и язвительно сказал:
— То, что жизнь твоя не задалась, я и прежде знал, а вот что борода у тебя похожа на запущенный сад, это только сейчас установил.
— Ты мой портрет в журнале видел?
Садыкин хихикнул:
— На фотографии люди всегда благообразней: ретушеры преображают натуру. А впрочем, что же мы в коридоре стоим, проходи без стеснения, ты у нас гость желанный…
Барвинок ушла на кухню готовить ужин. Они остались вдвоем, два сильно потрепанных жизнью человека, и разговор у них как-то не клеился. Садыкин постарел, пожалуй, еще больше, чем Романов. Чисто выбритый, с обвислыми щеками, с потешными крашеными усиками, похожими на чернильную кляксу, Садыкин вовсе не собирался начинать ту беседу, о которой с беспокойством думал гость.
Расстегнув воротник теплой куртки, Садыкин поправил какой-то странный предмет, висевший на шее, — Романов был готов об заклад побиться, что это ожерелье.
— Чему удивляешься? — прохрипел Садыкин. — Дивишься, что я, как готтентотский царек, ожерелье ношу?
— Поневоле удивишься. Странно видеть такое украшение на шее мужчины, — признался Романов.